Борис Саченко - Великий лес

Вышли на луг, изрытый кротами, до черноты ископыченный лошадьми и коровами. Напрямик подались к Днепру, что широкой, неправильной формы подковой светлел, отливал серебром вдали.

Но до Днепра не дошли: откуда-то из-за леса неожиданно вынырнул самолет, за ним — второй, третий, четвертый. С оглушительным гулом и свистом самолеты пронеслись низко-низко над переправой, вернулись и давай кружить, как коршуны. Ухнуло где-то поодаль, и тут же все вокруг вздыбилось, огласилось взрывами, пулеметной пальбой.

Ноги не удержали Хомку, подкосились, и он, словно в изнеможении, осел на землю. Увидев вблизи себя Надю, которая все еще стояла и, как зачарованная, не сводила глаз с неба, с самолетов, крикнул истошно:

— Ложись, на землю ложись!

— Чего? — не поняла, а может, и не расслышала Надя.

— На землю, говорю, ложись!

И, не дожидаясь, пока Надя услышит, поймет, подполз к ней, схватил за ногу, потянул к себе. Надя как стояла, так и рухнула, распласталась на земле. И в самое время. Потому что в следующую секунду совсем, кажется, рядом вырос черный куст взрыва. Громыхнуло, а потом и тряхнуло так, что Хомка впился руками в траву, словно в гриву норовистого коня, который силится сбросить с себя седока.

— Боже, прости мои прегрешения! — простонал, торопливо осеняя себя крестом.

Что-то пролетело над головой, громко шмякнулось неподалеку.

— А-а-а! — взмыл в тот же миг отчаянный вопль Нади.

Хомку так и подбросило, вскочил, спрашивает:

— Что с тобой?

Надя была жива. Ее даже не ранило. Лежала с перекошенным от страха лицом и в ужасе смотрела на то, что секунду назад упало, шлепнулось рядом с нею.

Это была нога… Окровавленная человеческая нога…

У Хомки отнялся язык; несколько секунд он стоял и все смотрел, смотрел на окровавленную человеческую ногу, не в силах ни слова сказать, ни отвести глаз.

Ухнуло, тряхнуло землю снова, уже подальше, — не в том ли леске, где оставили коров?

— Дядька, дядя-а! — безумно кричала, не могла ничего с собою поделать Надя. — Бежим!.. Бежим отсюда!

— Куда, куда бежать? — уже овладев голосом, спросил Хомка.

— Куда-нибудь. Только подальше отсюда…

— А коровы?.. Как быть с коровами? — отвел наконец глаза от упавшей неизвестно откуда ноги, взглянул на Надю Хомка.

— С коровами?.. Да подохни они, коровы… Погибнуть из-за них м-м-можем…

Спорить с Надей, что-то доказывать Хомка не стал. Не до того было — самолеты могли с минуты на минуту вернуться и снова начать бомбить. Надо было, пока не поздно, бежать, спасаться. И Хомка, еще раз покосившись на оторванную, в старом, стоптанном ботинке человеческую ногу, чуть ли не бегом бросился прочь от переправы, туда, где, окутанный дымкой, синел вдали, тянул к себе спасительный лес.

И раз, и два, и три… Да кто сочтет, сколько раз останавливался вдруг, ни с того ни с сего Апанас Харченя и, гонимый навязчивой мыслью, — может, немцы не всюду вышли к реке, может, удастся как-нибудь переправиться на тот берег? — возвращался назад, к Днепру.

Держась вдали от дорог, где лесом, а где полем, лугом крался к реке.

«Ну, скажем, переправлюсь… И что? Пройду двадцать, тридцать, пускай даже сто километров. Да ведь немцев-то никто не задержал, они наступают и рано или поздно меня догонят. Что тогда делать? Возвращаться? А если так, то зачем же переправляться, какой в этом толк?»

И Апанас в нерешительности поворачивал, шел в обратном направлении — к своей деревне…

И снова, отмеряв несколько километров, останавливался.

«А вдруг все же удастся оторваться, уйти от немцев?»

Круто поворачивал, шел назад, к Днепру…

Харчи у Ананаса давно кончились, разве что в котомке за спиной перекатывалось несколько печеных картошин да яблок, сорванных мимоходом в придорожном саду. Апанас отощал, брюки едва держались на нем, сползали, как с жерди. Его травили собаками, когда он в поисках чего-нибудь на зуб забирался в чужие огороды, за ним гонялись, как за воришкой.

«Нет, хватит мне таскаться как неприкаянному по белу свету. Домой, в Великий Лес, подаваться надо. Там хоть жратвы вдосталь, хоть голодать не буду, — думал, уговаривал себя Апанас. — А то слоняюсь, будто каторжник, будто у меня дома нет. Да и зачем мне эти мучения, в чем и перед кем я провинился?»

«Но как же домой, в свою деревню пойдешь? — останавливала его трусливая мысль. — Там ведь тоже, поди, уже немцы. Где я был? Почему убегал от них? Придется, придется, видно, объяснять. И немцы… простят ли? Если б не убегал — ладно… За кем не было вины, те не убегали, сидели себе дома. А я, выходит, боялся…»