Борис Саченко - Великий лес

Взяла со стола солонку, уже хотела было пойти назад.

— Куда ты?

— Солонку мыть.

— Не до этого! — остановил Соньку окрик мужа. — Торопиться надо. Не то приедут, а никого нигде нет, никто не встречает…

Взялись каждый со своей стороны, понесли стол дальше. Уже молчком, без разговоров, без перебранки.

Только сейчас по-настоящему ощутил Хомка всю тяжесть ноши, которую взвалил себе на плечи, согласившись гнать в тыл колхозных коров. И как свалить с себя эту ношу, что делать, чтоб и самому живу остаться, и коров не бросить на произвол судьбы, не отдать в лихие руки? Не занозой, а уже гвоздем сидело в голове: что он, Хомка, Василю Кулаге скажет, как людям в глаза посмотрит, когда спросят: что с коровами, где они?

Немного распогодилось, выглянуло даже из-за туч солнце — теплое, искристое. Но не радовало, нисколечко не радовало оно Хомку.

«Вот уж попался так попался… Не выбраться… А тут еще Клавдия… С этим верзилой, Змитром…»

Так всего и передернуло Хомку, едва вспомнил Клавдию, Змитра.

«Еще ладно, что так обошлось… А то ведь и убить мог, калекой сделать. Этот не задумается, что захочет, то и сделает. Головорез… И нашла же… Подобрала, что на дороге валялось…»

Повернул голову, с ненавистью, с отвращением посмотрел в ту сторону, где стояла подвода, где совсем недавно пережил и унижение, и страх, где были они — Клавдия, Змитро. Остро, как никогда, почувствовал свое бессилие, неспособность найти управу, доказать, что нельзя так поступать, как они поступают, что это наглость, что за всякое зло и насилие нужно держать ответ.

«Пойти, что ли, какое-нибудь начальство или милицию поискать?»

Но тут же унял свой пыл, умерил гнев — вспомнил, что за времечко настало и где он, Хомка, находится.

«Не дома, нет… Ну, найду кого-нибудь из начальства. А захотят они вмешиваться, заниматься Рыжим?..»

И все же не мог, не мог Хомка простить недавнего своего позора, унижения.

«Чтоб какой-то бродяга, проходимец так измывался надо мною… Нет!»

Вскочил на ноги, заковылял, сам еще толком не зная куда.

— Дядька! Дядя-а-а! — услыхал он вдруг знакомый голос.

Остановился, огляделся.

«А-а, Надя… И как же это я забыл про нее?» — попрекнул себя Хомка.

— Чего тебе? — спросил вроде бы с раздражением.

— Куда вы?

— Я… — и поперхнулся, не знал, что ответить. — Я… на переправу.

— Чего?

«И правда, что я там потерял, на той переправе?» «А может, какой-нибудь начальник объявился? Не должно же быть, чтоб вот так, вовсе без начальства…»

— Начальника поищу. Спрошу, что дальше делать… И с коровами, и с этими…

С кем «с этими» — так и не сказал.

— А мне… где мне быть? — спрашивала вконец, видно, растерявшаяся Надя.

— Тебе? — задумался, растерялся и Хомка. — Ты, пожалуй, тут, при коровах, оставайся.

— Ас вами нельзя?

— Со мной? — Опять Хомка не знал, что сказать. — А зачем тебе со мной? — спросил.

— Боюсь я тут…

Надя, босая, в черной измятой юбке из сатина, в накинутой на плечи цветастой жакетке, стояла у разросшегося куста лещины и ежилась, дрожала — то ли со страху, то ли от холода. И была она такая маленькая, перепуганная — не девушка, а совсем дитя. Хомке стало жаль Надю.

«Да если с нею что случится — век каяться будешь, клясть себя… И перед Мальвиной, Матеем ничем не оправдаешься».

Хотя и злила, не раз выводила Хомку из себя Надя в дороге, он вдруг почувствовал: не было, ни капли не было у него на девчонку обиды. «Дитя неразумное, — подумал. — Если что и делала поперек, то не со зла и не потому, что нарочно досадить хотела, а потому, что Клавдия рядом была, учила ее не слушаться, подбивала…»

— Ладно, пошли со мной, — сказал Хомка примирительно.

Надя тотчас догнала Хомку, пошла с ним шаг в шаг. Немного погодя сказала:

— А я так напугалась… Еще и сейчас всю колотит…

— Чего ты напугалась? — посмотрел на Надю Хомка — она и правда не могла успокоиться, была бледная как полотно.

— Ну, когда Рыжий вас тряхнул, когда вы упали… Я думала, бить будет, ногами топтать. А тут еще Клавдия эта: «Дай, дай ему, Змитро». А он, этот Змитро, как есть не человек, а зверь. И лицо у него зверское, и сам…

Хомка втянул голову в плечи, ничего не ответил. Да и что было отвечать? Признаться, что и он испугался, и он думал о том же, о чем и Надя?

— Рыжий — это не самое страшное, — проговорил наконец Хомка.

— А что самое страшное?

— Самое страшное — война, — хмуро, как бы в раздумье ответил Хомка. — Будь она проклята, прячет с глаз хороших людей и выбрасывает на поверхность, на свет божий таких вот… И такие вот суд свой над людьми неправедный вершат, порядки свои наводят. И никто не заступится, негде защиты искать. Вот что самое страшное…