Сергей Герман - Фугас

Дверь в квартиру и в самом деле была не заперта. Олег переступил порог и остановился в нерешительности. Квартира была запущена и напоминала скорее ночлежку, а не жилье. В прихожей валялась разномастная обувь, какая-то одежда, по комнате плавал табачный дым. Раздался голос Сологуба: «Олежка, проходи». Воронцов, не разуваясь, прошел в комнату и увидел прыгающего ему навстречу старшину. Левая штанина ампутированной ноги была застегнута булавкой. Обнялись. Сологуб откинулся в кресло:

— Олег, тебя мне сам бог послал. Представляешь, с утра ни капли, настроение паршивейшее, хоть в петлю лезь. Только тебе придется на кухне командовать. Сам видишь, из меня домохозяйка плохая.

Старшина незаметно смахнул с лица пот. Воронцов понял, что Сологуб не просыхает, наверное, со дня своего возвращения. Уже проклиная себя за телефонный звонок и этот визит, он достал из сумки водку, колбасу, консервы. Нарезал толстыми ломтями хлеб и колбасу, свернув с бутылки пробку, налил в стаканы.

— Давай, Игорек, накатим по соточке, потом я с твоего разрешения окунусь в ванной, а то провонял потом, как скаковая лошадь.

Звонко чокнулись стаканами, проглотили обжигающую жидкость.

Стоя под струей воды, Воронцов чувствовал, как под действием воды и спиртного уходят страх и усталость, тело и мысли становятся легкими, жизнь начинает казаться прекрасной, будто не было смертей, болезней, крови, холода, страха. Прошлое казалось сном. Не было войны в двухстах километрах от этого прекрасного города, не было оторванных рук и ног. Он никогда не держал на руках простреленную снайпером голову Сашки Веретенникова, не собирал в разорванный живот окровавленные кишки незнакомого чеченского пацана, подорвавшегося на собственном фугасе.

Когда он, растираясь полотенцем, вошел в комнату, то понял, что Сологуб зря времени не терял и успел пропустить еще стаканчик. Опять выпили — теперь за встречу. Будто стараясь наверстать время вынужденного молчания, старшина спешил излить душу:

— Ты знаешь, Олег, я ведь уже три месяца пью беспробудно. Веришь, протез заказать некогда. Деньги, что с войны привез, все пропил, жена ушла, друзья нормальные забыли. Заходят сейчас пьянь и рвань да еще те, кому выпить негде. А я рад, нальют мне стаканчик, и вроде жить становится легче.

Сологуб замолчал, прикурил сигарету, долго молчал.

— Я вот долго думал, кому и зачем была нужна эта война. Кого мы там защищали, каких русских стариков? Сколько их осталось под развалинами в том же Грозном. Сколько пацанов-несмышленышей положили за эти две войны. А сколько осталось инвалидов и уродов, которые кроме как о стакане или игле ни о чем не могут думать. Вот, как я, например. Но я-то уже пожил да и грешил много. За это Господь меня, видно, и наказывает. Ладно, давай по третьей.

По устоявшейся традиции третий тост пили молча — за павших, за тех, кто не вернулся.

После этого пили еще, появились какие-то незнакомые мужики, принесли еще водку. Воронцов слушал их разговоры и думал о том, как он был наивен, радуясь тому, что жив, что в отличие от этих людей у него есть будущее.

К тому времени, когда Воронцов собрался уезжать, все уже основательно набрались, Сологуб допрыгал до порога, на прощание обнялись, и Воронцов ушел.

На улице горели фонари, звенели цикады, радостно смеялись девушки. Поезд опаздывал на три часа. Чтобы скоротать время и не сидеть в провонявшем зале ожидания, Олег присел за столик привокзального ресторанчика. Тут же подошли три девушки, попросили разрешения присесть. Близость и доступность женского тела возбуждали, выпитое спиртное притупило чувство опасности, Воронцов заказал водки, конфет, шампанского. Очень захотелось оказаться в чистой постели с какой-нибудь из этих девчонок. Захотелось, чтобы рядом было нежное душистое тело, чтобы ничего не нужно было объяснять или говорить. Чтобы руки и губы сами делали то, что им хочется, трогали, гладили, целовали. Олег не заметил, как после первой рюмки водки его повело в сторону.

— Ну, кажется, готов офицерик, — протянула одна из девиц.

— Ленка, бери его под руку, пока окончательно не расклеился. Не забудь бутылку, еще пригодится сегодня.

Положив руки Воронцова себе на плечи и обхватив его за талию, девушки поволокли почти бесчувственное тело за железнодорожные пути. Толстый немолодой милиционер проводил их безучастным взглядом и отвернулся. Его это не касалось. На соседней улице строился его дом, и, обращая внимание на всякие мелочи, он вряд ли бы успел построить хотя бы фундамент.