Михаил Касаткин - Первозимок

Ее за руки выволокли из трубы: за одну - Никита, за другую - низкорослый мужчина, которого Василий Антонович называл Сергеем.

Галка упала на землю, но Василий Антонович тут же поднял ее, встряхнул и поставил на ноги.

- Быстро сбрасывай все с себя! Переодевайся! Быстро!

Двое мужчин уже опять закладывали трубу огромными комьями земли. Никита помогал им.

- Быстро! - повторил Василий Антонович. - Мы не смотрим!

В горле у Галки хрипело, губы обжигало дыханием, пока она сбрасывала телогрейку, ватные брюки или то, что от них осталось, валенки. Торопливо надернула свою одежду.

- Теперь уходите! - скомандовал Василий Антонович. - Мы тут доделаем все, как надо, а вы уходите! Идите, как шли сюда, огородами! У вас еще почти полчаса! - И, обернувшись, участливо опросил: - Все в порядке, Галчонок?!

- В порядке! - выдохнула плачущая Галка.

- Молодец! Так и должно быть!

Они с Никитой всю дорогу почти бежали, держась за руки. А возле дома она более или менее пришла в себя. Остановилась возле сарая.

- Все... - сказала Галка, отнимая у Никиты руку.

- Чего ты? - спросил Никита, заметив, как ее трясет.

- Страшно немножко... в дом идти...

- Давай я с тобой побуду.

- Нет, тебе лучше не заходить!.. Тут встретимся.

Дома Галка на ощупь, чтобы не зажигать свет, подбросила несколько полешек в печь, быстро вымылась, чтобы избавиться от преследующей ее вони, и когда заварила себе малиновый чай - окошки вдруг вспыхнули ярким светом и всю избу встряхнуло от мощных, один за другим нарастающих взрывов со стороны спиртзавода...

Галка налила себе полную чашку...

Белела в темноте на углу стола эмалированная кружка, из которой пил Штольц...

В последний раз пил. Ну, что ж, ведь Галка не звала его в гости... И в свой дом не звала... Чтобы он разлучил ее с отцом, с матерью... Чтобы такие, как он, а может, и он сам жгли деревни, убивали и вешали людей, как повесили в первый день оккупации председателя сельсовета дядю Василия.

Галка неожиданно опять заплакала и добавила себе в чай ложку бабушкиного настоя, чтобы успокоиться и уснуть.

Щуплый, с большущими серыми глазами на маленьком лице, узенькими плечиками, Евсейка Торопыгин всего и всех остерегался... Да и было отчего.

Заступиться за Евсейку с братом Павликом некому. Отец их, раненный на войне с белофиннами, промучившись несколько месяцев после войны, умер от ран. Вернее, от одного осколка, который не сумели вынуть врачи и который круглые сутки жег в отцовской груди. Хворая мать не перенесла горя, и вскоре ее захоронили рядом с отцом.

Евсейка и Павлик слышали, как, собравшись после похорон, подруги матери, тоже все одинокие, так как проводили недавно мужей на новую войну - с гитлеровцами, обсуждали судьбу сирот. Кто-то из женщин обронил: «Так или иначе надо поставить в известность милицию».

- Слыхал, собираются заявить о нас, - испуганно сказал Евсейке Павлик. - Придут, заарестуют, что тогда?

- Надо бежать! - решил старший брат. - Хата наша завалюха, чего ее стеречь? Подадимся на лесопилку.

И братья убежали в дальний конец большого села Каменки, устроили себе жилье в заброшенном, зато рубленном из смолистых сосновых бревен сарае при лесопилке.

Для своего возраста хлипкий на вид Евсейка не был слабым. С любым из сверстников мог потягаться, беря не столько силой, сколько выносливостью.

Кто мог бы, как он, укрыв Павлика захваченным из дому барахлишком, ночевать зимой в сарае почти раздетым? А напиться воды из проруби при тридцатиградусном морозе и не схватить даже насморка?.. Евсейка мог.

Одень в нехитрую Евсейкину одежду хотя бы вот толстощекого Тюльнева, которого Евсейка называл Морданом, - тот через полчаса затемпературит. А Евсейка всю зиму проходил одетый кое-как: не ждали они зимы с Павликом, не готовились к ней. И не за себя, а за брата беспокоился он. Рожденный годом позже Евсейки, Павлик был, наверное, в хворую мать. А Евсейка в отца пошел, в красноармейца.

Выходить брата - главная забота Евсейки, потому что ему самому всего на земле хватит. Самое главное, наверное, это родиться. А уж тогда... Хорошо все-таки жить на земле! Солнце есть, зелень есть, рыба в речке... Что еще человеку надо?.. Да и милиции они, как убедился Евсейка, в общем-то зря так боялись.

Обо всем этом и думал он, возвращаясь с ночной рыбалки. За спиной у него болталась увесистая снизка окуней, плотвы и красноперок с поблекшими плавниками.

Сейчас они наварят с Павликом ухи в тени заброшенного сарая, близ давно уже не работающей лесопилки, наедятся досыта, и он доспит: проведенная возле реки ночь была почти бессонной.