Юрий Рышков - Капитан Быстрова

— Я понимаю… Только страшно все-таки, когда лишний человек знает. Я лучше бы умерла, чем тебя предала! — уверенно сказала Маша и, взглянув на землячку, доверчиво коснулась ее руки.

— Я тоже… Помни: что бы ни случилось — вы знать ничего не знаете. Главное, как бы ни подлавливали — ничего не говорите. Уличить отца не так-то просто…

Они шли по лесной тропинке. Километрах в двух от Воробьева, взвесив все, Наташа сказала старостиной дочке то, что при иных обстоятельствах предпочла бы скрыть. Она предупредила Машу, что к Козьме Потаповичу придет человек от Дяди.

— Скажешь, что я буду ждать его на Мокром Лугу завтра, к одиннадцати часам ночи. Запомни: пусть он идет между дубов и летучей мышью процыкает. Тогда я совой прокричу. Он пускай скажет: «Сова, загадай на Наташу». Я отвечу: «Это я». А он в ответ: «Я от Дяди»…

Маша все запомнила. По просьбе Наташи она безошибочно повторила задание слово в слово.

— Правильно! Дорогой еще повтори несколько раз. Вся надежда на тебя, не подведи…

— Что ты! Все сделаю. А не придет человек от Дяди, сама добуду его для тебя. Жди у дубов на Мокром Лугу. Надо будет — сама приду…

Они остановились. Маша объяснила, как идти дальше:

— Неглинное обходи лесом. Не придрался бы кто. Без пропуска комендатуры ходить далеко нельзя, запрещают. В Неглинном полицаи есть, а в Пчельню заходи смело: там никого нет.

— Я лесом пойду. Так спокойней…

Наташа поцеловала девушку.

— Кланяйся отцу с матерью, спасибо от меня передай. Авось обойдется с отцом. Сообщи, как его дела будут. Передашь через человека, который за мной придет. Прощай!..

Маша как-то сразу загрустила и увяла: ей не хотелось возвращаться в дом, где ждали новые волнения, тревоги, неизвестность…

Наташа быстро шагала по мелькающей солнечными пятнами лесной тропинке. Белые стволы берез и пахучие молодые листочки волновали ее. Слишком хорошо было в лесу! Стоголосый птичий гомон несся отовсюду, царствовал над округой.

Бесконечно родной и близкой казалась ей окружающая природа. Голубой купол неба, высвеченный солнцем и украшенный сверкающими облаками, казалось, пел вместе с птицами. Вся земля прислушивалась к этой радостной песне и отвечала ей буйным весенним цветением. Скромные ландыши, пробиваясь сквозь прошлогоднюю прелую листву, окружали толпой замшелые кочки и пни, усыпанные ранними весенними поганками на хилых ножках, и струили тонкий сладковатый аромат. Вдоль тропинки желтели одуванчики. Они тянулись к лучам солнца на тоненьких, полупрозрачных трубочках-стебельках, то и дело кланяясь под тяжестью садившегося на них жирного шмеля. Порхали белые бабочки, похожие на подхваченные ветром клочки бумаги…

Чем больше всматривалась Наташа во всю эту красоту, тем более ужасной и ненужной, бесчеловечно дикой и варварской представлялась ей война, разрушающая все, что стояло на ее пути, уносившая десятки тысяч человеческих жизней, тем острее и определеннее ощущала Наташа безвыходность и страшную, пугающую неясность своего положения.

Обойдя Неглинное лесом и осторожно пробираясь по лугам, пересеченным оврагами, Быстрова миновала Никольские Хутора.

Последние пять километров до Пчельни можно было пройти за полтора часа, поэтому она решила дождаться темноты: ночью безопаснее появиться в родной деревне.

Наташа свернула с тропы, спустилась в овражек и зашла в густой молодой орешник. Закусила лепешками, положенными в мешок заботливой Ариной.

От долгой ходьбы слегка ныла раненая нога. Стянув сапожки, Наташа опустила горевшие от усталости ноги в ручей. Потом, не надевая сапог, прилегла на шелковистую траву, прислушиваясь к звукам леса и рассматривая в просвет между ветвями небо. Вверху плыли ослепительно белые, озаренные вечерним солнцем облака. Где-то в стороне Неглинного послышался далекий шум моторов. «К фронту, наверно», — решила Наташа.

Чтобы хоть чем-то занять себя, она сорвала колыхавшуюся возле самого лица прошлогоднюю былинку тимофеевки и, взяв стебелек в зубы, стала перекатывать его из угла в угол рта. Это не отвлекло ее от тревожных мыслей о доме, о родных, которые, может быть, живы, а может, и нет, о товарищах по полку, считающих ее погибшей, о моряках, о Сазонове… О нем вспоминать было особенно грустно и тяжело.

В широкой развилке молодой березы Наташа заметила гнездо, из которого воровато выглядывала головка дрозда. Это самка высиживала яйца и втихомолку наблюдала за человеком, готовая чуть что немедленно поднять тревогу. Но соседство, так тревожившее дрозда, успокаивало Наташу: она знала, что птица обязательно почувствует, если кто появится поблизости.