Юрий Рышков - Капитан Быстрова

Между Ариной и Козьмой Потаповичем вот-вот готова была завязаться ожесточенная, но тихая, на полушепоте перебранка.

— Погубишь ты нас, ирод окаянный! — причитала Арина, сложив сухие руки над животом. — Опостылели мне дела твои!.. — Она догадывалась, что убитые немцы — дело рук ее мужа. — Фронт далеко еще, а ты, ирод, не угомонишься никак и свои фронты здесь открываешь на погибель нашу…

— Брось, старуха, не жужжи шмелем, — мрачно и одновременно ласково проговорил староста. — Лучше вот что учти: человеку одному пособить надо…

— Кому еще? Господи, что за напасть?! — всплеснула руками Арина и беспомощно опустилась на табуретку. — Чего еще прикажешь с ним делать?

— Я тебя не заставлю с ним дела вести и решать всякие оперативные и актуальные вопросы. Тебе спецнагрузка по хозяйственной линии. Материальное обеспечение… Проблема не из чрезвычайных…

Такие мудреные слова всегда пугали Арину и делали ее сговорчивой.

— Ты, как хозяйка, накорми, собери в дорогу что бог послал. Большего с тебя никто не спрашивает. А человек тот у нас. Понятно?..

Арина боязливо оглянулась по сторонам, желая увидеть постороннего и опасного для их семьи человека, которого надо покормить и собрать в дорогу. Но в избе никого не было.

— Где же он? — спросила она.

— На чердаке спит!

— А кто такой?

— Такая вот, как Маша.

— Стало быть, баба?

— Да, вашего пола…

— Уродил тебя бог, непоседу, — смягчилась Арина и принялась хозяйничать. Ей стало легче: женщина, по ее мнению, заключала в себе меньшую опасность.

Прибираясь, она долго ворчала и наконец собрала завтрак. Самовар, заранее поставленный Козьмой Потаповичем, кипел возле печи.

— Хочешь жизни другой, — между делом разъяснял он жене, — стало быть, помогай Советской власти, борись за нее…

— Гляди, чего поет?! — возмутилась Арина. — Ты бы и помогал, когда время было подходящее! Сколько тебя совестили и уговаривали! Райком и тот с тобой цацкался. Урезонивал, дурость твою и необразованность тебе же как на ладони показывал. Почему в колхоз не пошел?!

— Не кори! — перебил староста. — Ошибся, за то и крест принял на себя…

— Не ошибись и сейчас! Люди под старость умом не богатеют, если смолоду его не набрали…

— Ну, довольно, довольно, — умиротворяюще проговорил старик.

— Звать-то как ее? Кто она такая? — спросила Маша.

— Говорила, да я позабыл. Разве в этом дело? — ответил Козьма Потапович, начиная резать хлеб.

Женщины успокоились.

За завтраком беседовали тихо и мирно. Больше всех разговаривал Козьма Потапович, в это утро особенно настроенный «на политический лад».

О Наташе он рассказал коротко:

— Переправить следует к партизанам. Машкину юбку, кофту и жакет ей вчерась с Васькой отослал…

— С ней бы пойти, — мечтательно проговорила Маша. — Избавиться от всего. На волю вырваться!

Арина поперхнулась чаем:

— Ты что, очумела?

— Тебе, доченька, нельзя, — ласково и наставительно сказал Козьма Потапович. — Нужнее, чтоб я старостой был. И без тебя партизаны обойдутся. Ты себе шей им, как до сей поры шила. Хватит и того. Староста должен жить при полной семье. К тому же у тебя и духу не хватит…

— В лесу я иной бы стала! Есть-пить готовила бы, шила, за ранеными ухаживала, а надо — и в бой пошла бы…

— Как раз тебе в бой! — усмехнулся Козьма Потапович, отхлебывая чай.

Вскоре женщины легли спать, а Козьма Потапович отправился по своим делам.

Проснувшись во втором часу дня, Маша сразу же вспомнила о незнакомой девушке, прятавшейся на чердаке. Ей очень хотелось увидеть ее и поговорить с ней.

Отложив все дела, Маша вышла в сени, приставила к стене лестницу и поднялась на несколько ступенек. Заглянула на чердак и ничего, кроме небольшого куска одеяла, не увидела. Все загораживал боров трубы. Она поднялась еще на ступеньку, прислушалась.

На чердаке было тихо.

Решив, что девушка спит, Маша спустилась вниз, зашла в чулан, взяла там крынку молока. Густо намазав маслом большую краюху хлеба, налила молока в кружку и, захватив чистенькую салфетку, полезла на чердак.

Подойдя на цыпочках к Наташе, она, казалось, услышала биение своего сердца: так было радостно и приятно помочь человеку, а главное, знать то, чего не должны знать враги! Догадайся немцы о том, что у них на чердаке спрятан человек, они никого не помилуют! Это было похоже на заговор против оккупантов и порождало гордость, подтверждавшую какое-то неписаное ее, Машино, превосходство над немцами. «Они обмануты и не ведают о том, что знаем и делаем мы…» От этого становилось радостно, хотя радости не было вокруг.