Лев Самойлов - Пароль — Родина

Переулок выходил на улицу Ленина — центральную улицу Калуги. Другого пути к дому не было.

На повороте, в самом конце переулка, разведчик обратил внимание на вывешенное на заборе объявление военного коменданта. Окаймленное черной рамкой, объявление казалось траурным извещением.

«Граждане города Калуги ленивы и работают плохо. Те из граждан, которые не будут выполнять приказов городского головы и его помощников, будут отмечены и наказаны.

1. Граждане, которые недобросовестно работают или которые не работают назначенное количество часов, будут приговорены к денежному штрафу. Если деньги не будут уплачены, виновные будут подвергнуты телесному наказанию.

2. Те граждане, которые назначены на работы и не явились на них, будут подвергнуты телесному наказанию и не будут получать продовольствия от города.

3. Те граждане, которые уклоняются от работы вообще, будут высылаться из города.

Текст этого извещения читался с трудом, в нем чувствовалась какая-то не свойственная русскому языку скованность, окаменелость. «Наверное, перевод с немецкого», — догадался Илья и даже вспотел от внезапного приступа негодования и злости. «Ленивы и работают плохо…» Как мало и плохо знал немецкий комендант калужан. Терехов вспомнил общегородские и комсомольские воскресники. Сотни, тысячи жителей, и старые, и малые с кирками, лопатами, мотыгами шли добровольно, без принуждения, трудились, благоустраивая родной город. Парк, деревья на улицах — все это сделано руками калужан.

На одном из таких городских воскресников Терехов познакомился с Зиной Зайчевской, веселой, смешливой работницей швейной фабрики, ставшей потом ласковой и преданной подругой.

Илья тряхнул головой. Сейчас не место, не время для воспоминаний. Он — в разведке. Не просчитаться, не ошибиться, не вызвать подозрений. Молчаливо уступать дорогу фашистским солдатам и офицерам. Не удивляться ни новым названиям магазинов, ни разрушенным зданиям; безразлично проходить мимо развешанных на заборах приказов и объявлений, словно уже давно прочитанных и знакомых…

Нужна была железная выдержка, чтобы выполнять этот, данный самому себе, внутренний приказ. Пока все шло хорошо. Разведчик старался держаться поближе к заборам и домам, спокойно проходил мимо встречных, нигде не задерживался.

Первый раз выдержка изменила Илье, когда он оказался на центральной площади. Виселицы! Илья видел их впервые. На некоторых слегка раскачивались трупы. Не спеша Терехов прошел мимо и, скосив глаза, прочел надпись на русском языке:

«Партизаны! Такая участь постигнет каждого, кто будет мешать власти».

Как потемнело в глазах! Как задрожали руки! Кажется, окажись рядом фашист, Илья позабудет обо всем, бросится на врага и станет душить, рвать, грызть. Но он мгновенно подавил в себе чувство ненависти и злобы. Только крохотные бусинки крови выступили на губах.

Еще не раз больно сжималось сердце Ильи, пока он шел к родному дому. Неубранные баррикады на Советской и Кировской улицах; разрушенные здания гостиницы, почты, телеграфа; горы битого кирпича на месте гостиных рядов… Вот, наконец, и нужный тупичок. Здесь в каждом домике знавали Илюшку Терехова, рано схоронившего отца и мать, паренька хоть и озорного, но отзывчивого к беде товарища, внимательного к бабке — Матрене Ильиничне Ступеевой, вынянчившей внука.

Илья пониже натянул ушанку и направился к четвертому от угла одноэтажному дому.

Открыла бабка. Илья вначале даже не узнал ее. Маленькая, сморщенная, в низко повязанном платке, она напоминала монашку.

В доме было холодно. Дрова выдавали только тем, кто выходил на работу, а Матрене Ильиничне в сентябре сорок первого исполнилось семьдесят девять лет.

Старушка не заплакала, увидев внука. Она охнула, прижалась к его груди и зашептала не то слова радости, не то молитвы. Только в комнате, усадив Илью и примостившись рядом, бабка спросила негромко и строго:

— Ты, Илюша, как в город попал? Невдомек мне, по себе или по какому делу?

И на этот раз не повернулся язык у Терехова, чтобы солгать, возвести поклеп на себя перед родным, близким ему человеком. Не отводя глаз от лица старухи, он ответил коротко, словно выдохнул:

— По делу! Только ты знать ничего не знаешь, ведать не ведаешь, понятно?

— Понятно, — согласилась Матрена Ильинична и поднялась со стула. — Ты отдохни малость, а я чаек приготовлю.

Снова дома. Илья обвел взглядом комнату. Здесь он прожил без малого двадцать лет. Все как прежде. Маленький столик, за которым он обычно делал уроки. Аккуратно прибранный пузатый диван, портреты родителей на стене, а в углу начищенная до блеска божья матерь с Иисусом Христом — повод бесконечных конфликтов с бабушкой.