Лев Самойлов - Пароль — Родина

— Что же дальше делать будем? — прошептал Кирюхин и выругался.

Действительно, партизан ожидал неприятный сюрприз: Нара замерзла только у берега, да и то была покрыта тонкой кромкой льда. Дальше темнела чистая вода. О переходе по льду не могло быть и речи. Как же в таком случае переправиться на другой берег, где их ждали, где должен был находиться специальный пост, выставленный капитаном Накоидзе.

Лебедев спустился еще ниже к Наре, приложил руки рупором ко рту и протяжно, по-волчьи несколько раз завыл, длинно, надрывно. Сделал перерыв и завыл снова.

Именно так он должен был дать знать о себе и товарищах. Просигналить огнем опасно, кричать рискованно.

После воя все замерли с гулко бьющимися сердцами. В эти секунды решалась судьба задания. Если гитлеровцы услышат шум и заподозрят что-то неладное, пиши пропало: они сейчас же откроют огонь вдоль берега и начнут простреливать весь участок намеченной переправы. Видимо, понимал это и немецкий майор. Он стоял чуть дыша и испуганно поглядывал по сторонам.

В непрерывном верчении пурги будто потонули позывные Лебедева. И все же советские бойцы на том берегу Нары, ожидавшие партизан, услышали их сигнал.

Через несколько минут, когда партизаны уже стали обдумывать другой возможный способ переправы, из тьмы вынырнула маленькая рыбачья лодчонка, которую пригнал худой, длинный боец с винтовкой за спиной, в шапке со спущенным верхом. Он не спешил причалить к берегу. Поставив лодку поперек реки, деловито и спокойно поднялся, снял винтовку и приказал!

— Старшого ко мне!

Лебедев вышел вперед. Боец оглядел его и неторопливо стал задавать вопросы, будто делал это не под носом у врага, а в самых что ни на есть привычных условиях.

Убедившись, что здесь свои, боец быстро подогнал лодку к берегу и пригласил:

— Тогда сажайтесь… Только лодка больно мала. Попробуем, однако…

Все быстро уселись, а фон Бибер, которому теперь развязали руки, покорно опустился на указанное ему место возле Кирюхина.

Однако переправиться на лодке не удалось. Маленькая, дырявая, перегруженная (пять человек), она в трех-четырех метрах от берега тяжело осела до краев и затем v перевернулась. Все ее пассажиры оказались в обжигающе холодной воде. Лебедев сквозь зубы матерно выругался. Немецкий майор глухо вскрикнул и, захлебываясь, судорожно вцепился в Кирюхина. Кирюхин, опытный пловец, схватил фон Бибера за воротник шинели и свирепо выдохнул одно из немногих известных ему немецких слов: «Швайген!» [10] Молчать! (нем.) .

Под ногами ощущалось дно. Вода у берега доходила только до груди.

Боец, пригнавший лодку, невозмутимо предложил:

— Пойдем вброд…

— Какая здесь глубина? — спросил Шепилов.

— Здесь не выше шеи будет, — успокоил боец. — В других местах поглыбже, а тута подходяще. Айдате за мной.

Толкая впереди себя пустую и полузатонувшую лодку и приподняв над водой голову с заснеженной шапкой-ушанкой, он пошел к своему берегу. За ним гуськом двинулись остальные. Кирюхин все так же держал за воротник шинели немецкого майора, который натужно дышал и, видимо, был даже благодарен русскому партизану за эту невольную поддержку и заботу. Он осторожно перебирал ногами, а иногда, оступившись, булькал в воде, поддерживаемый сильной рукой Кирюхина.

Вскоре вся группа выбралась на противоположный берег. Здесь их нетерпеливо ждал командир батальона капитан Накоидзе. Со всех «ныряльщиков» стекала вода и тут же замерзала тонкими сосульками, пар от дыхания вырывался из горла и, подхваченный холодным ветром, уносился прочь. Фон Бибер дрожал и лязгал зубами. Он несмело топал ногами в разбухших от воды сапогах и удивленно смотрел на советского офицера, который обнимал «руссише партизанен». Удивительный народ, эти русские: обнимаются в такое неподходящее время.

Уже наступил рассвет, когда партизаны с пленным немецким офицером попали в штаб дивизии. Здесь майор фон Бибер обсушился, согрелся кружкой горячего чая, выкурил подряд две папиросы, после чего почувствовал себя бодрее и спокойнее. На его лице с длинным носом снова появилось выражение напыщенной самоуверенности. Сидя перед начальником разведотдела, он даже позволил себе несколько театральных жестов: то вытягивал далеко вперед ноги, то вскидывал голову и, сощурив глаза, с нахальным любопытством поводил ею из стороны в сторону, то поправлял на плечах смявшиеся и потускневшие серебристые погоны. А потом заявил, что вообще разговаривать не собирается.