Борис Бурлак - Левый фланг

— Ишь ты! — перебил его комдив. — А мы тут сидим, гадаем, почему такая тишина на переднем крае.

Начальник разведки терпеливо выждал, что еще скажет командир дивизии, и, как ни в чем не бывало, подробно доложил, что сделано для захвата одного или двух контрольных пленных.

— Как вы считаете, майор, немцы к утру не сменят венгров? — поинтересовался будто между прочим генерал.

— Думаю, что нет. Против нас по-прежнему обороняются с к р е щ е н н ы е с т р е л ы. Я слышал мадьярскую речь всего час назад.

— А чем эти с к р е щ е н н ы е с т р е л ы лучше эсэсовских с к р е щ е н н ы х к о с т о ч е к? — заметил Строев.

— Против нас немцы наступать не будут, — уверенно сказал Зарицкий. — В таком лесу с танками не развернешься. Другое дело — на севере. Но там наша гвардия.

Строев и Бойченко переглянулись.

— Хорошо, идите отдыхать, — сказал комдив.

Вера открыла дверь, как только Зарицкий негромко постучал в окно. Домашним теплом повеяло от нее: она стояла перед ним в одной рубашке, с льняными прядями волос на худеньких плечах.

— Опять не спишь? — Он обнял ее и тут же отстранился: простудится еще. — Ни к чему эти дежурства в твоем положении.

— Ты лучше расскажи, какое положение на фронте.

— Утром, утром. Рассказывать-то и нечего: оборона как оборона. Сама знаешь.

— Есть хочешь?

— Не буду, не буду. Сыт. Комдив угостил генеральским ужином.

— Он так не отпустит, правда.

— Он нашего брата, разведчика, любит, — Зарицкий усмехнулся, но Вера не обратила внимания на его усмешку.

Какой в самом деле рай в мадьярских пуховиках! Словно ты и не был целый день под огнем, на виду у хортистских с к р е щ е н н ы х с т р е л. Благодать! Константин невольно вспомнил сейчас младшего лейтенанта, который спал, согнувшись в три погибели, в комнате оперативного дежурного. Вспомнил и почувствовал себя неловко перед ним. Но, если разобраться, этому мальчику даже повезло: угодил сразу на четвертый к у р с войны, не будет знать ни окружений, ни отступлений. Выходит, что младшему лейтенанту можно еще и позавидовать. Вообще он, Зарицкий, ни перед кем не виноват, тем более, перед новичками. Ну, а Вера ему за все муки в окружениях и отступлениях… Он наугад опустил ладонь на ее теплое плечо, она потянулась к нему, жарко охватила его голову. И война отступила вовсе далеко от крайнего, на отшибе, домика венгерского села, расположенного в трех километрах от передовой. Зарицкий видел в полутьме ее глаза, он, казалось, слышал бессвязный шепот, хотя Вера не могла произнести ни слова… Потом сон одолел его. Ему теперь снилось чаще всего не прошлое, а будущее: это были цветные сны, какие-то неестественно радужные акварели. Каждый раз, очутившись в кругу этих картин, освещенных вечерним солнцем, он жадно принимался отыскивать уже знакомые. Но знакомых не было, все новые и новые. Да сколько их там, в запасниках воображения?.. А Вера долго не могла уснуть, боясь пошевельнуться, чтобы не разбудить его. Вот и кончилась для нее безмятежная, безотчетная юность, которая еще продолжалась даже здесь, на фронте. Настало время, когда радости начинают перемежаться тайным беспокойством. Отчего бы это? Наверное, в женском счастье всегда есть какая-то неосознанная тревога. Ну что против этого девичьи тайны? Так, детская забава. Только в женщине вся мудрость чувств: тут и любовь, и заботы, и сомнения, и надежды. Как бы ни была прекрасна молодость, она все-таки однозвучна. И жалеют о ней не в середине жизни, а лишь под старость лет. О, середина жизни, если бы расширить твои пределы! Вера тихонько засмеялась: сколько ни гляди вперед, все равно вся жизнь не просматривается, как степная даль, до горизонта. Поживем — увидим. Она поежилась от холодка, укрыла Костю пуховым одеялом, сама укрылась потеплее и заставила себя забыться.

К утру сильно подморозило. Тонкий ледок звенел под ногами стеклянным звоном, когда Зарицкий почти бежал в штаб, поднятый с постели офицером связи, который дежурил вместе с Головным. Этот младший лейтенант, почти мальчик, в новых золотых погонах, возбужденный и перепуганный, не мог толком объяснить, что же там случилось, и майор с досадой отмахнулся от него, чтобы не тратить времени впустую.

Да и в штабе ничего еще не было известно, кроме того, что немцы начали наступление на севере. Но капитан Головной чувствовал себя на высоте: он сразу же всех поднял на ноги, едва позвонили с в е р х у. Начальник разведки пришел первым и был благодарен оперативному дежурному за то, что не забыл о нем в такой спешке. Когда явился Некипелов, Зарицкий и Головной уже сидели над рабочей картой, пытаясь разгадать, где именно и какими силами противник нанес внезапный ночной удар.