Борис Бурлак - Левый фланг

— Что, хлопцы, устроили вам немцы баньку? — весело спросил начальник политотдела.

— Мы только было разделись, товарищ подполковник, — сказал Тишин.

— Вид у вас действительно «банно-прачечный», но молодцы, не растерялись! Эти самоходки не посмели сунуться дальше виноградника.

— Жаль только, что не подбили.

— Если в каждой стычке подбивать по самоходке, то разве их напасешься на вас! — говорил начальник политотдела, сняв простую, солдатскую пилотку и вытирая пот со лба.

Микола не был уж таким худым и жидким, как старшина Нефедов, однако и он с удивлением и завистью смотрел на Лециса, который в плечах, наверное, пошире этого просторного хода сообщения. Он встретился с ним глазами и вдруг спросил его о том, о чем не положено бы ему спрашивать замкомдива:

— А почему вы, товарищ подполковник, сами лично поднимали дубровинцев в контратаку?

Нефедов осуждающе покосился на Миколу.

— Да, я погорячился, брат. Конечно, непорядок, верно, сержант, — будто вполне серьезно сказал он и, пожелав артиллеристам тихой ночи, направился к Днестру.

Микола провожал его взглядом до тех пор, пока он не исчез в подлеске, загустевшем от июльских сумерек…

…Лецис вернулся сегодня на командный пункт поздно вечером. Проголодался очень. Пожилой солдат Матвеич, ординарец, угощая его обедом и ужином — всем сразу, выговаривал ему просто-запросто, что это ведь совсем неосторожно, без охраны, с одним шофером, странствовать по лесу в такое время, когда только и слышишь — «окружение», «окружение»; что сам генерал трижды звонил по телефону и даже присылал адъютанта. Но Ян Августович был доволен, что облазил почти весь передний край дивизии. Он давно приучил офицеров политотдела самостоятельно вести рабочие карты, а не выпрашивать каждый раз обстановку в оперативном отделении штаба. «Любой из вас может в любой момент оказаться во главе батальона или — бери выше! — во главе полка, так что знать положение на передовой надо всякий час, наравне с операторами», — наставлял он своих политотдельцев. И уже многие заделались теперь строевыми командирами. Лецис охотно отпускал их на повышение, никому не жалуясь, что вот опять придется работать с людьми неопытными. Когда генерал просил у него кого-нибудь на строевую должность, он говорил комдиву: «Так и быть, отдам еще одного политработника. Для пользы дела. Пусть человек покажет, на что он способен. Может, в нем настоящий полководческий талант. Кстати, наши первые краскомы ведут родословную от комиссаров».

— Пойду к начальству, — сказал Лецис, пообедав и поужинав одновременно.

— А спать? — напомнил ему Матвеич.

— Вздремну часок на рассвете.

Венгерские зимние ночи, потревоженные войной, были непривычно серыми и водянистыми, как разбавленные чернила. Над всей задунайской стороной метались сполохи от бесчисленных ракет и орудийных выстрелов дежурных батарей. Падал мокрый снег, реденький и мелкий. В низком небе тарахтели, как старые телеги по мерзлым кочкам, немецкие ночные тихоходы. Ян Августович называл их еще по-своему: «ночные совы люфтваффе». Он постоял сейчас на улице, у ворот, пока очередная «сова» не сбросила на окраину, деревни всякую взрывчатую мелочь, и вышел на дорогу, сплошь изрубцованную танковыми и тракторными гусеницами.

Из домика, занятого комдивом, пробивался в двух местах, тонкими прорезями, белый карбидный свет. «Тоже не спится человеку», — подумал с уважением Лецис.

— А я уже хотел прочесывать бор! — сказал счастливый Бойченко, встретив его с распростертыми объятиями.

— Ну, что тут нового у вас?

— А что новенького у тебя?

— Э-э, Василий Яковлевич, потрудитесь сначала доложить обстановку комиссару!

— Да положение незавидное. Садись, будем решать задачу за фронт.

— Нам бы с тобой решить за дивизию, тогда и фронту полегче станет, — с дружеской иронией заметил начальник политотдела, склонившись над генеральской картой.

Весь корпус Шкодуновича оказался в полукольце. На севере противнику удалось занять город Эстергом и выйти к Бичке. На юге немецкие танки ворвались в село Замой. Удары следовали один за другим, по скрещивающимся направлениям. И хотя на западной дуге выступа было относительно спокойно, танковые клещи могли сомкнуться в один черный день где-нибудь в тылу, близ Будапешта, — и тогда уж действительно пришлось бы драться в полном окружении.

С 12 января установилось, наконец, затишье.