Борис Орлов - Судьба — солдатская

— Убили? — не своим, слабеющим голосом спросил Шестунин.

— Убили, гады! — ответил Чеботарев, и они побежали дальше, за еле различимой фигурой согнувшегося Закобуни.

Болото не кончалось. Оно то переходило в зыбучий мох, то в кочковатую залитую водой землю. Перескочили выстланную расщепленным кругляком дорогу. Немцы остались где-то позади. Но страх еще гнал (а может, и не страх, а просто желание как можно дальше уйти от места, где могли бы погибнуть). Остановились, когда Шестунин взмолился:

— Не могу больше, братцы. Силы теряю… Ранен… Батальон-то где? К нему надо.

Они остановились и тут только увидели, что попали в настоящую, как в Сибири, тайгу. Слева и справа чернела стена дремучего елового леса — бежали, оказывается, по заросшей подлеском просеке. Прислушивались. Стояла давящая тишина.

— Черта с два теперь наших найдем, — процедил Закобуня.

Шестунин присел не то на пень, не то на высокую кочку. Чеботарев старался понять, куда он ранен. Старшина показывал на бок.

— У меня в кармане… индивидуальный пакет, — слабея, говорил он. — Не бросайте только, прошу…

— Ты что, или за негодяев нас считаешь? — оборвал его Закобуня. — На кого мы тебя бросим?

Они расстегнули у него ремень. Задрали подол гимнастерки. Майка прилипла к телу. Запекшаяся на майке кровь студнем расползалась под пальцами.

Чуть брезжил рассвет. Светлеющее небо бросало на землю матовое сияние, и оно, доходя до этой таежной глухомани, делало темноту сизой.

Перебинтовав Шестунина, они долго судили-рядили втроем, как найти полк или батальон. Незнакомый лес настораживал. Трудно было представить, куда бегут по нему тропы.

Решили идти по просеке — она смотрела на восток.

Поднялись. Прошли с полкилометра, и Шестунин упал. Его положили на спину.

— Не могу больше, — прошептал он, и стало слышно, как что-то клокочет у него в горле. — Оставляйте… что уж… Куда вам со мной…

В чаще, где-то совсем рядом, глухо захохотал филин.

— Не дури, — обрезал Чеботарев. — Сейчас мы тут командиры, — и сострадательно вглядывался в осунувшееся, бледное, с болезненным румянцем на щеках лицо старшины. — Идти тяжело, что ли?.. Кружит голову?

— В глазах круги, — простонал Шестунин. — Оставляйте.

— Вот что, — не ответив раненому, проговорил Чеботарев, обращаясь к Закобуне как старший, — побудь с ним, а я на разведку схожу. Может, след от наших где остался.

Они уложили Шестунина на мягкий сухой мох.

— Без меня никуда! — приказал Закобуне Чеботарев.

Вскинув на плечо ручной пулемет, а скатку шинели и полупустой вещмешок оставив возле товарищей, Чеботарев вышел на просеку. Минут двадцать шел по ней. Просека уперлась в непролазное болото. Чеботарев свернул вправо. Пробираясь через высокий черничник, стал огибать топь. Лес все редел. То там, то тут, как бусы, висели на синих ветках светло-зеленые крупные ягоды. Минут через десять лес снова загустел. Подавшись в него, Чеботарев наткнулся на черничник со сбитой с него кем-то росой. Остановился. Долго изучал след, стараясь понять, кто шел и куда. По вмятине от подошвы понял, что шел человек. Чеботарев направился по следу. Думал: «Местный кто-нибудь, не иначе». Вскоре след вывел его к невысокому холмику, заросшему ольшаником. Показался большой шалаш, за ним второй, третий… Чеботарев остановился за черной ольхой. Долго вглядывался. Из лесу с топором и сухими сучьями вышел мужчина лет сорока пяти. По одежде — крестьянин. Чеботарев показался из-за куста. Мужчина, выронив сучья, остановился. Узнав по форме, что это наш, красноармеец, сказал:

— Проходи, проходи, что стоять-то там. Гостем будешь.

В шалашах спали люди. Некоторые жили тут семьями — ушли из деревни, которая виднелась от озерков, где сражался полк.

Узнав, что с Чеботаревым раненый старшина, мужик задумался. Покряхтев, сказал, чтобы несли его сюда, а уж здесь — их забота.

— В деревню определим на поправку или к лесничему… Тут есть километров за семь наш человек, партийный… Одним словом, присмотрим…

Чеботарев вернулся к своим. Кое-как нашел.

— Я думал, ты уж бросил нас тут, — сказал, обрадовавшись, Закобуня.

— Не мели, — обиделся Чеботарев.

Шестунин жаловался на боль в боку. Подняться не мог — не было сил.

Сломали две жидкие осинки, связали сучья. Получилось что-то вроде волокуши. Расстелили на сучья шинели, сверху положили Шестунина и потащили волокушу по просеке.

Выбивались из сил.

Добрались, когда солнце уж высоко поднялось над лесом. У шалашей стоял гомон, как в цыганском таборе. Знакомый мужик, подвесив на распорки ведро с водой, кипятил чай. Где-то в стороне, за лесом, мычала корова.