Андрей Малыгин - Зеркало, или Снова Воланд

И тут игривые нашептывания как будто разом выключились, и Шумилов снова услышал бодрый голос своего зама — Сергея Ивановича Смолкина.

«Вот это да! Какие же замечательные монетки! Всего лишь парочка минут, несколько быстротечных фраз — и ты уже купаешься, как в знакомом омуте, в чужой, тщательно оберегаемой от посторонних глаз, любовной тайне… Хм, а Людмила-то Николаевна… какова… Кто бы мог подумать… И муж работает в серьезном ведомстве с аббревиатурой из трех согласных букв… Как говорят, боец невидимого фронта, а вот жену свою явно проморгал… Ну да чужие семейные дела, как и чужая душа, всегда потемки», — подумал он в заключение и почему-то протяжно вздохнул…

Надо заметить, что среди всей дневной суматохи к Валерию Ивановичу неотступно возвращалась одна и та же просто необычная и совершенно, казалось бы, неправдоподобная мысль, что этой ночью в гостях у него побывал не кто иной, как сам дьявол, сатана, «князь тьмы», «Воланд», назвавшийся до смешного буднично и просто — Петром Петровичем, о котором раньше он имел представление, если можно так выразиться, лишь как о сказочном персонаже. И не более того… Но вот теперь эта призрачная сказка обернулась самой, что ни на есть настоящей былью… И увидел он его живьем и, как говорится, воочию. И не только видел, но сидел напротив и мирно разговаривал как с каким-то старым и добрым знакомым… Правда, временами, приостанавливая внимание на персоне своего собеседника, на него вдруг накатывался жуткий и безотчетный страх, который в дальнейшем за непринужденным разговором постепенно исчезал. Хозяин квартиры ловил себя даже на том, что в обществе могущественного… гостя чувствовал себя вполне уютно. А многое из того, о чем поведал Петр Петрович, было действительно ново и интересно, как будто внезапно открылась какая-то неведомая мудрая книга.

Конечно же, этой грандиозной новостью ужасно хотелось ну хоть с кем-нибудь да поделиться. Сами знаете, как трудно удерживать в себе тайны, которыми ты можешь поразить воображение людей! Но он также прекрасно понимал, как и предрекал «Воландин», какова будет реакция на его слова. Если бы кто-то из самых близких знакомых однажды доверительно рассказал бы ему о чем-нибудь подобном, надо полагать, что этому сообщению ни при каких бы обстоятельствах он, конечно же, не поверил и, скорее всего, тут же подверг бы сомнению здоровье и рассудок говорившего. Сами понимаете, здраво принять на веру весь этот бред без каких-либо очевидных доказательств, так… на слово — совершенно невозможно. Поэтому, как ни мучило, как ни съедало Шумилова упрямое желание, но такой сногсшибательной новостью поделиться было не с кем. А если выразиться определеннее, то и вообще просто нельзя.

Мария Тимофеевна Чугунова второй год работала стрелком в военизированной охране завода. Это была добрая, боевая, но, признаться надо, не «шибко» грамотная женщина. Так уж в жизни получилось, а всему причиной проклятая война. В детстве с семьей они проживали в деревне Софрониха в тридцати километрах от города. А перед самой окаянной превратились в городских, перебравшись в рабочий поселок ткачей, в так называемые корпуса, где и ютились по настоящую пору, ожидая по-прежнему, как и обещала исполнительная власть, улучшения жилищных условий…

До выхода на пенсию Мария Тимофеевна трудилась в одном из заводских цехов сверловщицей. Когда же стукнуло пятьдесят пять, как и положено по закону, оформила пенсионные документы, но еще с полгодика «тянула» на своем рабочем месте. Потом почувствовала, что в прежнем режиме работать тяжеловато, и по совету знакомой, чей муженек уж давненько носил китель и форменную фуражку, решила устроиться в заводскую охрану. Подала опять же по форме заявление, правда, с ошибками: в слове «заявление» вместо «я» неверно указала «е», а «на пенсии» в окончании нацарапала с двумя «е», после чего прошла собеседование с начальником.

В силу своей малой грамотности и специфического разговорного языка впечатление от Чугуновой у строгого начальника, прямо скажем, осталось не ахти какое. Но в виду хронического некомплекта охранников все же была зачислена на службу. Положительным аргументом, перевесившим шаткое мнение руководителя в ее пользу, было то, что от природы она слыла женщиной не робкого десятка, могла зычным голосом потребовать своего, а если надо, то безбоязненно и шумнуть.

Поставили Тимофеевну дежурить на старую проходную, где Орлов появлялся крайне редко. Опасались, дабы не навлечь через нее ненароком на себя какую беду, да иногда в силу уж крайней необходимости «перебрасывали» на подмену на въездные ворота. Между собой сослуживцы называли ее или просто Тимофеевна, или по имени и отчеству, произнося имя через мягкий знак — Марья, так было удобней выговаривать.