Ирвин Уэлш - Клей

Ах ты, сука!

Малыш Голли весь на борзом, а Головастик уж сдает.

– Билли, притормози здесь, вон, видишь, возле магазов, – говорю.

Биррелл по-крутому тормозит и дает заднего ходу, как в «Полиции Майами», и мы выходим из машины. Билли окликнул Голли, тот обернулся. Головастик чесанул, как будто жизнь его в опасности. Впрочем, так оно и есть, он еще свое получит. Хотя, чтоб с этим мудилой разобраться, Голли и помощь не нужна.

Голли немного потряхивало, так что я взял его с собой в «Сноп пшеницы», где я вроде как договорился встретиться с Алеком. Биррелл съехал с темы, чтобы не терять форму перед боем. Я его за это не жалую, но в общем и целом желаю удачи. У него получается, он неплохой боксер. Не думаю, что он такой прямо офигенный, как все вокруг воображают, их всех заносит по теме «герой окраин». Хуйня. Но не вздумай сказать об этом кому-нибудь, все скажут, что ты просто завидуешь. Но все равно удачи ему.

Голли и Алек, та еще парочка. Голли зарядил про малышку, про Гейл, Головастика, этого суку Полмонта, а Алек хнычет в кружку про жену, которая погибла на пожаре, и про сына, который с ним не желает разговаривать. Жаль, конечно, но это было сто лет назад, а он все хочет поднажать на чувства. Ни тому ни другому мне особо сказать нечего. Зашли, бля, бухнуть, называется.

– Да ладно, пацаны, мы же тяпнуть собрались!

Они посмотрели на меня, будто я предложил им растлить малолетнюю.

В итоге мы взяли навынос, и закончилось все у Алека. Какое-то время Голли и Алек продолжали в том же депрессивном ключе: мы, типа, сами все испортили, наебнулась наша жизнь.

Голли и впрямь охуел, когда Гейл сказала ему, что фачится с Полмонтом. И уходит от него не к кому-нибудь, к Полмонту . Они подрались, у Гейл с Голли одна весовая категория, и я не уверен, на кого бы поставил, если что.

Помню, как мы потом говорили об этом. Юарт сказал, что Голли ни в коем случае не должен был бить Гейл. Билли промолчал. Тогда я спросил Карла, могла ли Гейл ударить Голли. Тут уж пришла его очередь запнуться. И вот теперь Голли пересказывал события той ночи специально для Алека, погрязшего в собственных несчастьях.

– Я наорал на нее, она наорала на меня. Мы подрались. Она первая мне заехала. Я пропустил и схватил ее за волосы. Тут из спальни выбежала Жаклин, чтобы мама и папа перестали скандалить. – Голли кашлянул и посмотрел на Алека. – Гейл схватила меня за горло. Я отпустил волосы и приготовился вдарить кулаком, для чего и отвел руку. Локоть пришелся малышке Жаклин прямо по лицу, проломил ей скулу, как скелет какого-нибудь… маленького млекопитающего. Я не знал, что она в комнате. Я сам не мог взглянуть на ее личико, такое раскуроченное. Гейл вызвала «скорую», копов, и я снова оказался в тюрьме.

– Очень веселая история, – говорю.

– Простите… простите, что я такой зануда. Пошла эта Гейл на хуй со своим мудаком.

После долгой паузы, во время которой мы все сидим, не зная, куда глаза девать, он отправился к холодильнику и взял еще по пиву. Я пошел поставить музон. У Алека – отличная коллекция записей, единственная проблема в том, что записи эти – на полях «Дейли рекорд». Единственным, что можно слушать, из того, что я нашел, оказалась кассета Дина Мартина. [31]В конце концов бухло сделало свое дело, и горемыки почувствовали облегчение. Потопить печаль, так чтоб она пошла ко дну, не получается, ты просто подтапливаешь суку, а на следующий день она всплывает снова.

В итоге Алек срубился. Хата у него – что забытый богом остров, где время остановилось. Электрический камин с наличником из фанеры под тик, которая уже вся в отслоившихся завитках, видал времена и получше. Ковер настолько истерся и пропитался за годы всяческим калом, что по нему можно кататься, как по ледовой арене Мюррейфилд. На стене – треснувшее зеркало в модной раме под золото. Самую тоску нагоняют измятые семейные фотографии на каминной полке и телевизоре. Похоже, он топтал их в алкоголическом угаре, а на следующий день любовно разглаживал в приступе самоедства. Старые шмотки валяются на спинке усеянной окурками кушетки, снизу обшивку пробили лопнувшие пружины. Пахнет табаком, несвежим пивом и пережаренной хавкой. Кроме наших банок и заплесневевшей головки сыра, в холодильнике ничего, из переполненного помойного ведра на пол валится мусор. Глазго – культурная столица Европы? Хуйня, у Алека на тарелках, сваленных в раковине, культуры куда больше: всё в зеленой плесени и черной тине. Чувак в запое – без вопросов.