Ирвин Уэлш - Клей

– Не ной, еб твою, заебал. Я всего-то назначил свидание телке, которую раньше в «Top of the Pops» показывали!

– Да ну. – Алек открыл рот, показав желтые с червоточиной зубы.

– Святая правда. Там она, пташка эта. «Не разбивай мне сердце снова» – это она пела.

Алек открыл от удивления рот, когда Терри в подтверждение вышесказанного запел:

– Я эту песню помню… так, а как же ее зовут. – Он украдкой глянул в окно на Катрин.

– Катрин Джойнер, – сказал Терри с той же надменной самоуверенностью, с какой он выкрикивал ответ на викторинах в «Серебряном крыле», когда знал его наверняка. Настоящее имя Элиса Купера? Винсент гребаный Варьер. Как два пальца.

– Может, и билеты на ее концерт достанешь?

– Все будет, Алек, все будет чики-пуки. Мы теперь в теме и можем поиграть на кое-каких струнах, мать твою. Мы старых обид не забываем.

Хитрый гад, тридцать шесть лет, а все с матушкой живет, подумал Алек.

Единственное, что я фиксирую, – это пульсация баса, биение жизни, непрерывный бум-бум-бум-бит. Я жив.

Я балансирую. Частичная потеря сознания – еще не полная тьма: будто стоишь себе невозмутимо посреди солнца, пытаясь увидеть что-то за ослепительными языками пламени, всматриваясь в великолепную расщелину вселенной, твою задницу, твою задницу, твою задницу…

Я поднимаю глаза, передо мной зеленый холст. Не пошевелиться. Я слышу голоса вокруг, но не могу сконцентрироваться.

– Что он принял?

– Когда он начал?

Голоса мне знакомы, но имен вспомнить не могу. Среди них, может, есть лучший друг или бывшая любовница. Собрать толпу и тех и других за последние лет десять было так несложно; насколько искренними, настоящими казались эти отношения тогда, настолько же легкомысленными и пустыми теперь. Но вот они сгрудились вокруг меня, слились в невидимую силу доброй воли человечьей. Может, я помираю. Может, так оно все и происходит, путешествие в страну смерти. Смешение душ, сливание, ощущение причастности к одной духовной силе. Может, так он кончается – мир.

Сладкий запах усиливается и обостряется в моих ноздрях до едкой химической вони. Я вздрагиваю, тело бьет конвульсия – одна, вторая, отпустило. Голова распухает так, будто череп и скулы вот-вот треснут, и сокращается обратно до нормальных размеров.

– На хуй надо, Риди! Ему только аммиака не хватало в носопырку охуевшую, – ворчит девичий голос.

Она постепенно вырисовывается: золотистые дреды, может, они просто грязные, но для меня – золотистые. Черты лица складываются в женскую версию игрока «Арсенала» Рэя Парлора. Ее зовут Селеста, она из Брайтона. Английского Брайтона, не здешнего. Здесь же наверняка свой Брайтон есть. Да, точно.

В голове что-то залипло. Мысли как будто в луп запустили, зациклили; вот что значит циклиться: навязчивая идея в квадрате.

Риди тоже сгустился прямо у меня перед глазами. Большие голубые глаза, волосы ежиком, обветренная кожа. Тряпичные заплаты наметаны так густо и бессистемно, что ни хера не разглядеть, что это была за одежда. Сплошная заплата. Все вокруг. Здесь все залатано. Хуй знает, на чем все держится, вот-вот посыпется.

– Прости, Карл, дружище, – извиняется Риди, – просто хотелось оживить тебя как-то.

Надо позвонить Хелене, но мобильный наябнулся, слава яйцам. Здесь все равно приема нет. Да и не в том я состоянии, чтоб извиняться, признавать свою вину. Вот что объебос ответственный делает: время приостанавливается, и ты оказываешься в положении, когда попытка принести извинения может только все еще больше испортить, так что ты даже не пытаешься. Все, отпустило, я даже чувствую, как лицо кривится улыбочкой. И все равно в ближайшем будущем меня ждет эта приемная дикого ужаса и тревожной неуверенности.

Тревога.

Мои пласты.

– Где, бля, мои пласты?

– Ты не в состоянии крутить, Карл.

– Где пласты, на хуй?

– Расслабься… здесь они, старина. Но ты играть все равно не будешь. Не дергайся, – убеждает меня Риди.