Иван Аксенов - Готы

Через довольно длительный промежуток времени появлялся наконец главный мент. Усатый, с бледным лицом и неприятно прищуренными глазами, звал он Благодатского к себе в кабинет. Усаживал его за стол напротив себя, разглядывал заполненные другим ментом бумаги. Говорил:

— Так, значит… Переходил дорогу в неположенном месте — на улице Новый Арбат. Тебе что, пацан, переходов мало, что ли?

«Переходов мало… Ментов мне много!» — мелькала в голове мысль. — «Значит этот — еще и не знает, что я из магазина. Может, сказать ему? Да ну, на хуй, только хуже еще сделаю. Пора уже выбираться из этого гадюшника…» Просто отвечал:

— Случайно получилось…

— Случайно, понятно. За подобное нарушение предусмотрена административная ответственность. Штраф оплатил, сейчас оформим акт — и можешь быть свободен. И больше — так не делай!

«Кажется, он даже для мента — слишком туп», — решал про себя Благодатский и на вопрос записывавшего мента — «имя» — отвечал: — Константин, а на — «фамилия, отчество»: — Дмитриевич Бальмонт.

— Немец, что ли? — поднимал мент лицо и пристально рассматривал Благодатского.

— Не, какой немец… Отец — из Прибалтики.

— А, из Прибалтики. Понимаю! — важно кивал мент и расспрашивал дальше: про возраст, место учебы, приводы в милицию и прочее. Получал ответы, показывал — где расписаться. Расписывался. Вставал, чтобы уйти. Соображал вдруг и спрашивал:

— А тот милиционер, который меня сюда привез, где сейчас?

— Не знаю, уехал куда-то — на вызов, — отвечал удивленно. — Тебе чего надо, пацан?

— Так, ничего, — спокойно отвечал Благодатский. — Хотел только спросить — кого он тараканом усатым называл, когда я там, за решеткой сидел… — и, не дожидаясь реакции медленно соображавшего мента, — вскакивал со стула, хватал свою книгу и быстрыми шагами направлялся к выходу. Очутившись на свободе — бросался бежать: замечал вдруг, что на улице — успел начаться дождь: радовался ему и осеннему ветру, носившему вокруг оторванные в близкой липовой аллее желтые листья. Летел, не замечая семенивших под разноцветными зонтиками пешеходов и брызгавших лужами машин, — до тех пор, пока не начинал уставать. Спрашивал у проходившего мимо мужика сигарету, закуривал её. Тяжело дышал, глубоко затягивался, шел и думал: «Блядь, охуенно! Как же всё охуенно, блядь!»

После, ночью в общежитии, спал и видел сон: словно бы гуляет он ночью в центре своего родного городка, маленького и тихого. Кругом не было ни души: только гудел проводами резкий ветер, качались рассаженные вокруг площади деревья и светили с ярко-черного неба крупные звезды. Замечал вдруг у себя в руке — большую канистру с бензином, старую и тяжелую. Думал: «Для чего мне она — если гуляю?» Вскоре находил ответ.

Посреди площади лежала куча тел: серой массой выделялись они на фоне асфальта и звездной ночи. Подходил ближе, рассматривал. Понимал: мертвые менты. Видел в куче — оторванные руки и ноги, видел деформированные головы и части ментовской амуниции: фуражки, резиновые дубинки. Ботинки с высокой шнуровкой, нашивки «МВД». Замечал на некоторых телах — следы начавшегося разложения: копошившихся в развороченных животах едва видимых бледных червей, чувствовал сладковатый запах гнили. Беззвучными тенями шныряли тут и там здоровенные крысы. «Вот зараза!» — думал Благодатский. — Тут ведь люди ходить должны, а — такая мерзость валяется! Как меня еще не вырвало до сих пор… Менты обычно жирные и дряблые, разлагаются скоро и страшно: достаточно только выглянуть солнцу и чуть нагреть воздух. Хорошо, что сейчас — прохладная ночь, никого нет поблизости и всё — можно поправить…»

Ставил канистру, отвинчивал уплотненную куском пропитанной бензином тряпки ребристую крышку. Чувствовал вырвавшийся наружу резкий запах и старался не тратить времени: обходил кругом кучу тел, щедро поливая их казавшейся темной в скупом ночном свете жидкостью. Под конец — решал, что необходимо пролить поверху: взбирался тогда, наступал на лица и гниющие животы, утопал в них кедами. Выливал остатки бензина: журчало, стекая к низу кучи — на асфальт. Спускался, отходил. Доставал из кармана спички, зажигал одну. Бросал. Ярким сине-красным факелом вспыхивали тогда ментовские останки, дрожащим теплым светом освещали площадь. Благодатский видел, как разбегаются в разные стороны испуганные крысы и — переставал различать детали: куча превращалась в сплошное шипящее и тихо потрескивающее пламенное месиво. Радовался: «Не стало больше этой мерзости, никто ничего не найдет здесь утром — лишь пепел, если не сможет унести его полностью — осенний ветер!.. Превосходно, восхитительно!» Закуривал и, от восторга, — принимался слегка подпрыгивать на месте. Смеялся и любовался красиво подрагивавшим в ночи беспокойным огнем.