Джо Фауст - Демоны Боддеккера

Нет, это никоим образом не заменитель Ранча, ничего подобного. Заменителя Ранча вы не сможете добыть ни за какие деньги. Даже за двадцать миллиардов долларов. Но сейчас я скажу вам, что вы сможете. Каждый раз, как вы будете тосковать о Ранче, как вам станет грустно или одиноко, всякий раз, как вы особенно остро ощутите бездонную щемящую пустоту на сердце — все, что вам надо будет сделать, это взять немного денег — этих чудесных денег — и потратить их на что угодно. На все, что вы захотите. Быть может, на что-то, о чем вы всегда мечтали, но не могли себе позволить, потому что у вас не было денег. Или на что-то, что он хотел купить для вас, но тоже никогда не мог себе позволить — и вы купите это, и вам станет легче. Клянусь, станет, потому что вы взяли деньги и заполнили пустоту — то место, где некогда был он, — а если вы будете счастливы, то и он будет счастлив. Ибо прямо сейчас, пока я стою тут и говорю с вами, он наблюдает, наблюдает за нами откуда-то; и если бы он каким-то чудом мог бы подать голос, он сказал бы «возьми, возьми деньги». Потому что он знает, как вам нужны эти деньги, знает, что деньги сделают вас счастливой и помогут пережить утрату, — а он наверняка хочет, чтобы вы выжили и были счастливы, — хотя вам обоим известно, что даже такие щедрые суммы никогда не смогут заменить вам все, что вы потеряли. Тем более если вы сами не захотите этого.

Так захотите. Возьмите деньги. Впустите их в свое сердце. Подарите ему счастье. И сами станьте счастливой в процессе. Выживите. Потому что именно этого хотел бы Ранч больше всего на свете.

Когда она закончила, мы с Мак-Лелландом смотрели на нее в немом изумлении. Мамуля с папулей упали друг другу в объятия, телеса их колыхались от горьких рыданий.

А Лоррейн Ле Рой сидела с красным опухшим лицом, по ее щекам струились слезы, и она даже не пыталась унять или вытереть их. Когда же вдова нарушила молчание, горло ее настолько сжалось от горя, что с губ срывался лишь слабый шепот, а слова, прерываемые всхлипами и долгими паузами, звучали словно на иностранном языке.

— Два… два… два…

— Да, Лоррейн? — сказал Кларенс Мак-Лелланд.

— Два… двадцать пять.

— Двадцать пять? — не понял Мак-Лелланд.

— Вы хотите двадцать пять миллиардов? — уточнила Хонникер из Расчетного отдела.

— УУУ- УУУ- Да-

Хонникер вопросительно взглянула на меня.

— Мы можем на это пойти? Я безвольно кивнул.

— Да. Гм… Да. Двадцать пять миллиардов вполне… гм… приемлемо.

Лоррейн снова начала всхлипывать.

— Гы… гы… гы…

— Да? — спросила Хонникер из Расчетного отдела.

— Где подписать?

Простившись с Ле Роями, мы вышли из дома, не обменявшись ни единым словом. Сели в лимузин, и почтительный водитель повез нас мимо полицейских ограждений, где толпилась пресса. Я обмяк на сиденье, тупо таращась на носки ботинок и мечтая закрыть глаза, чтобы проспать тысячу лет, до времен, когда все забудут Дьяволов Фермана, Пембрук-Холл и саму идею рекламы.

Я услышал, как покатилось вниз стекло между салоном и водителем.

— За нами никто не увязался? — спросила Хонникер из Расчетного отдела.

— Нет, мэм, — ответил водитель. Стекло снова выдвинулось наверх.

— Победа! — вскричала Хонникер.

Это заставило меня поднять взгляд. На лице у нее было самое близкое к оргазму выражение, какое я когда-либо видел.

— Я люблю это, Боддеккер, а ты? Люблю побеждать, люблю побеждать по-крупному и люблю побеждать для Пембрук-Холла! — Она прижала ноутбук к груди и с самым соблазнительным видом обняла его. — Так, значит, вот как оно бывает, да, Боддеккер? Именно это чувствуешь, когда создаешь рекламу, а она оказывается хитом, одной из тех, против которой публика просто бессильна устоять и сметает товары с полок? О, это великолепно! Волшебство, Боддеккер, настоящее волшебство! Правда? — Хонникер умолкла, переводя дух, и поглядела на меня огромными влажными глазами, опуская ноутбук на колени. — Хочешь знать, Боддеккер? Победа — не одна из вещей, ради которых стоит жить. Победа — единственное, ради чего жить стоит. Правда?

Я молчал. Сейчас я только и мог, что смотреть на нее, молясь, чтобы она не вспомнила про обещанные утехи на сиденье лимузина.

Слишком поздно. Хонникер провела рукой по телу и расстегнула две верхние пуговки блузки.

— Мне кажется, или тут и впрямь очень жарко? Я не ответил ни слова.

Она расстегнула еще одну пуговку.

— Знаешь, я намерена что-нибудь по этому поводу предпринять.

Другая ее рука тоже снялась с места. Пальцы изогнулись и принялись выстукивать по крышке ноутбука знакомый воинский марш. Очередная пуговка вылезла из петли. Хонникер облизала губы и запела: