Ричард Хелл - Погнали

Мы сидим совсем рядом, так близко друг к другу, и вот наступает переломный момент. Мне кажется, я сейчас потеряю сознание, упаду в космическую пустоту. Я протягиваю руку и обнимаю ее за талию. Это так странно и так интимно – ощущать ее теплую кожу под блузкой. Это – как смерть. Она смотрит на меня с невинным, наивным восторгом и благодарностью – ей так приятно быть рядом с любимым племянником. Я привлекаю ее к себе, и этот невинный восторг у нее в глазах рассыпается в пыль, когда я целую ее в губы. Ее губы – они даже лучше, чем ее горячий живот у меня под ладонью.

Я закрываю глаза и пропихиваю язык еще дальше ей в рот. Какая-то доля секунды – но Господи Боже, ее рот, как горячая печь, доисторический огонь, расплавленная карамелька для взрослых. Как самый лучший приход, когда замирает сердце. Я чувствую, как у меня напряглись соски. У нас общие гены, общая кровь – они стремятся друг к другу. Так жарко, невероятно жарко.

Потом она отстраняется и смотрит на меня, удивленная, ошеломленная и растерянная, но я вижу, что она не сердится. Наоборот, ее это, кажется, забавляет. Лицо у нее все горит, и у меня – тоже, но я себя чувствую очень уверенно. Я снова добился, чего хотел, я готов покорить очередную вершину. У меня все под контролем. Я – решительный и надежный, умелый ведущий, которому можно довериться. Как будто я – старший, а она – младшая.

– Билли. Что ты делаешь?

– Хорошо провожу время.

– Так нельзя.

– Почему? Тебе не понравилось? – я сам поражаюсь тому, как хрипло и сдавленно звучит мой голос. А я-то думал, что владею собой.

Она молчит, а потом говорит:

– А мне надо было об этом задуматься?

И я понимаю, что она – моя.

– Нет, ты вообще ни о чем не думай. Просто пойдем со мной. – Я встаю и беру ее за руку. Она тоже встает.

– Куда? – говорит. Так растерянно. Господи, это так возбуждает. Все так волнующе. И неизбежно. Это – судьба. Я снова целую ее. Я такой огромный, а она такая маленькая. И хотя я уверен в себе и, вообще, крут и неслаб, когда я целую ее, у меня перехватывает дыхание. Она отвечает на мой поцелуй – пусть всего лишь на долю секунды, – и это правильно и чудесно, легко и пронзительно. Свободной рукой я хватаю бутылку вина и веду тетю к ней в спальню.

– Билли, нам надо поговорить.

– Я хочу, чтобы ты разделать. Хочу увидеть тебя без всего.

Она снова краснеет. Я отпиваю вина прямо из горлышка.

– Ты всегда этого хотел? – спрашивает она.

– Да, наверное. Я не знаю.

А разве я один такой?

– Я должна тебя остановить. Но я не хочу. Никогда не хотела тебя останавливать… – Она имеет в виду, что раньше она всегда потакала моим проказам и покрывала меня перед предками. Она всегда была за меня, всегда…

Мы уже в спальне, но она держится напряженно. Отошла от меня, встала поодаль. Меня слегка раздражает, что она никак не избавится от своей роли доброй тетушки, и при этом она вся такая застенчивая, такая робкая, как невинная девушка… и меня это тоже бесит. Неужели она не понимает, как это здорово?! Я передаю ей бутылку, и она тоже пьет прямо из горлышка, и все опять – сексуальное и приятное. Пока она пьет, я подхожу к ней вплотную и расстегиваю пуговицу у нее на джинсах.

– Билли, не надо. Прости меня. Я не могу. Это безумие. Ты, правда, этого хочешь?

Уже слишком поздно. Я еще успеваю подумать, что если все должно прекратиться, то прекращать надо прямо сейчас – но уже слишком поздно. Я миновал точку невозвращения, но дело даже не в этом. Если остановиться сейчас, то получится как-то даже и неудобно – получится, что весь этот всплеск был впустую. Если остановится сейчас, то останется лишь мрачный привкус, послевкусие секса, но без самого секса. Так что надо идти до конца. Мы оба пьяные. И я, понятное дело, ее не люблю, хотя я не очень знаю, что значит «любить» – во всяком случае, я к ней не испытываю никаких романтических чувств, хотя мне нравится притворяться, что что-то такое есть. Притворяться – перед собой. Не перед ней. Просто я ее хочу, и мне кажется, что она мне даст. И нам обоим будет приятно и интересно.

Я становлюсь все нахальнее и наглее, как будто мы с ней дразним Бога, как будто наш грех – это гордая, самоуверенная демонстрация нашей свободы, и она принимает игру – с отчаянием, граничащим с безрассудством, – чтобы не думать о том, что происходит на самом деле. Но, как всегда, в ней есть что-то такое, что мне недоступно, что от меня ускользает, что вне пределов моей досягаемости – она моя, но лишь постольку-поскольку, – она все равно остается загадкой, как и любая другая женщина. Но все равно это так замечательно: вставить собственной тете, тем более, такой милой и славной тете – большой эрегированный член. Это приятно для моего самолюбия, да и вообще – просто приятно. Я чувствую, как разбухает мое «эго», надувается, как воздушный шар, и хотя вокруг – вовсе не чистое небо, а стаи летучих мышей и взвихренный черный ветер, мне все равно хорошо. Но я не боюсь за свое самолюбие – его ничто не пробьет. Или, может быть, это любовь.