Евгений Марков - Чернозёмные поля

Когда Алёша, полный недовольства против самого себя, полный неопределённого томленья, колебанья, сомнений, раскаяния и страха, очутился опять в низенькой комнатке своего мезонина, в атмосфере, ещё полной всеми призраками его молитвенных ночей, всеми мрачными мыслями его затворнического дня, — он в первый раз почувствовал, как душно и темно в этих узеньких стенах. Но вместе с тем необъяснимое чувство тянуло его именно в полутьму глухих, безмолвных уголков, укрытых от людского взора. Ему чудилось, что кто-то ждёт его там, что ему будет там хорошо с этим кем-то. Ему желалось, чтобы он очутился один в целом большом доме, надолго, навсегда один. Нет, не один: кто-то ещё должен быть тут, незримый, не вполне ясный, кто таинственно манит его теперь из одного тёмного угла в другой, кто охватывает странною потайною лихорадкою все его члены.

Спускаясь вниз к завтраку, Алёша встретил в тесном коридоре горничную Машу, уносившую целый короб белья, и протискиваясь мимо неё, невольно задел плечом её тугой и полный стан. Мурашки пробежали по телу Алёши, и он вдруг, словно в первый раз, заметил, сколько здоровья, молодости и силы было в этой красивой девушке, которую он встречал без всякого внимания по пяти раз в день. Когда Маша поднималась вверх по лестнице, чтобы пройти с мезонина на чёрный ход, Алёша невольно остановился внизу лестницы и посмотрел ей вслед с неудержимым волнением. Что-то толкало его тоже наверх, вслед за Машей, но он глубоко вздохнул, нахмурился и в раздумье отправился в столовую. Татьяна Сергеевна не узнала сегодня Алёши. На него нашёл порыв небывалого оживления. Он много говорил и смеялся, был очень ласков с Лидою и уговаривал всех идти вечером гулять. Лида налила ему шутку полстакана красного вина, и он храбро выпил вино. Он ел всё, не отговариваясь, не спуская тайком недоеденной тарелки в руки Виктора, и при каждом шорохе шагов в коридоре, дверь которого была открыта, тревожно оглядывался.

— Нонче мой Алёшечка умник, паинька! — говорила ему обрадованная Татьяна Сергеевна. — Как я люблю видеть тебя милым и весёлым. Ну, не гораздо ли это приятнее и для себя, и для других?

После обеда Алёша нигде не находил покоя. Он всё ждал чего-то, к чему-то прислушивался и присматривался. В глазах его стоял непонятный ему зной, и грудь ныла. Он машинально заглянул в комнату Лиды, куда никогда не ходил, потом зашёл без всякой нужды в девичью. Маши там не было, а четырнадцатилетняя девочка Анюта, бывшая у неё на посылках, мыла посуду. Когда Алёша вошёл в девичью, босоногая Анютка, стоя спиной к двери и согнувшись вдвое, усердно подтирала тряпкой пол, залитый её мытьём. Её обнажённые крепкие ноги прежде всего бросились в глаза Алёше. Глаза его разом помутились, и, не понимая, что делает, он подбежал к Анютке, крепко обхватил её руками и стал её неистово целовать в шею. Алёше казалось в это мгновенье, что Анютка такая добрая и милая девочка.

— Ну вас, баловники, что ещё выдумали! — отпихивала его локтями хохотавшая Анютка. — Вот барышня зайдут, достанется вам. Нешто здесь можно?

Алёша убежал к себе наверх, красный от стыда и волненья. Он бросился лицом на подушку своей постели и долго лежал так, боясь открыть глаза, боясь вспомнить о том, что он сделал. Но руки его судорожно стискивали подушку и он прижимался к ней пылавшею грудью.

Гимназист Коврижкин был юноша опытный во всех отношениях и держал себя, как в школе, так и в жизни. на трезвой ноге мужа, познавшего свет. Он скоро сообразил из беспокойных расспросов Алёши, из его необыкновенного одушевления и необыкновенной рассеянности, в чём дело.

— Послушайте, Алёша, — сказал он с обычною самоуверенною улыбкою, поправляя для пущей важности синие очки, которые он носил с особенною гордостью. — Знаете ли, что я вам скажу? Ведь вы погубите себя вашим ханжеством. Разве в ваши лета можно так убивать себя, так насиловать себя, свои естественные потребности? Я отлично понимаю тайну вашего внутреннего беспокойства. Будьте человеком, как другие люди, и вы увидите, что все ваши напрасные страхи, все пустые мечтания сами собою рассеются. Вы никогда не бываете в Стрелецком переулке?

Узнав от Алёши о совершенном незнакомстве его с Стрелецким переулком, гимназист Коврижкин счёл своим долгом описать в самых привлекательных красках посещение этого переулка и уверил Алёшу, что не знает ни одного шестнадцатилетнего мальчика, который бы не пользовался этими посещениями. Оказалось, что гимназист Коврижкин изрядно был знаком даже с литературой этого вопроса и доказал Алёше как дважды два — четыре, что самые учёные доктора советуют держаться того естественного образа жизни, который он, Коврижкин, усвоил себе с четвёртого класса гимназии и который он находит единственно разумным. Так как гимназист Коврижкин, после трезвых учёных трактатов на эту тему, коснулся ещё её поэтическо-художественной стороны и рассказал Алёше с немалым воодушевлением некоторые случаи своей жизни и свои знакомства из той же заманчивой и неведомой Алёше области, то в конце концов вечер сам собою закончился прогулкою Коврижкина и Алёши совсем не в тот конец города, где была церковь «Жён-мироносиц».