Евгений Марков - Чернозёмные поля

— Господа, ведь это великолепная сцена! — кричал он, обращаясь к публике. — «Защищающийся защитник» или «обвинённый обвинитель» — водевиль в одном действии. Как хотите, а я вызываю автора: бис, бис!

Публика столпилась вокруг спорящих с рюмками в руках.

— Ну хорошо, хорошо, — говорил с беспокойной улыбкой Прохоров. — Развивай до конца свою тему; я буду тебе за раз отвечать. Вы замечаете, господа, какие он делает петли, чтобы обежать прямой путь!

— Нет уж, не перебивайте. Дайте кончить, — говорили кругом.

— Кончать мне недолго! — сказал Суровцов. — Я свожу вопрос с облаков метафизики, с этих «святых призваний», «органических функций» на простую житейскую почву. Вот мы третьего дня все были в суде. И ты. великий крутогорский адвокат Сергей Прохоров, поражал нас цветами своего красноречия. Там были, как ты знаешь, две стороны: баба с ребятишками-сиротами, оставшаяся без куска хлеба, и избалованный богатый барчонок, который в пресыщенье своей испорченной натуры надумался застрелить мужика, мужа этой бабы. Вот и всё. Мотивов для «святого призвания» было достаточно на стороне бабы. Отчего же мы видели тебя, крутогорского Цицерона, со всем твоим «святым призванием», на стороне нравственного уродства с полным кошельком, а не на стороне угнетённой невинности, у которой хлеба нет? Да и не тебя одного. Учёные эксперты из Питера, из Москвы, кто за тысячу, кто за три тысячи, — чуть не целый факультет съехался со всех концов России защищать драгоценную жизнь пакостника, которому самому в тягость его бесполезное бытие. Какие тонкости науки откопали они, чтобы только доказать, что убийца не убийца, а субъект, достойный Приганеи. Он и действительно посажен теперь в «особое отделение» дома умалишённых, которое так же похоже на тюрьму, как тот замок, куда Вильгельм «заключил» пленного Наполеона III; крутогорское земство, значит, прежде всего крутогорские мужички обязаны содержать на свой счёт этого барича, от нечего делать стреляющего мужиков. А вот на днях я прочёл в газетах, что суд присудил к десятилетней каторге работника, который в ссоре нанёс смертельный удар отцу, застав в его объятиях жену свою. Кажется, тут справедливо было бы предположить и минутное помешательство, и беспамятство, что хотите. Однако ни один из вас, «защитников истины», не поспешил ополчиться за бедняка; кому же нибудь, дескать, надо в каторгу ходить! Пускай себе идёт с Богом. Право, если бы преступники и обвиняемые были из одного бедного класса, никогда бы мир не услышал ваших глубоко прочувствованных, талантом блещущих речей. Как своих ушей не видать бы православной Руси её доморощенных Демосфенов!

— Продолжай, продолжай! — саркастически заметил Прохоров, весь красный от внутреннего волнения. — Это ещё не конец твоей филиппики?

— Сейчас и конец. Я утверждаю при всей честной публике такой тезис: адвокатура — это организованное и патентованное пособничество к преступлению. Адвокаты — это те самые bravi, «цеховые мастера убийства», которых ещё недавно нанимали итальянцы для расправы с недругами. Кто первый наймёт честного bravo, тот может всецело положиться на добросовестность его ножа. Но если другой наймёт его прежде, тогда уж извините! Деньги не имеют запаха, и ему всё равно, из чьего кармана они перейдут в его собственный.

— Браво за «bravi »! Брависсимо! — выходил из себя Протасьев, почему-то особенно сочувствующий побиению адвокатов вообще и своего друга Прохорова в особенности. — Я предлагаю, господа, увенчать оратора. Мы присутствуем при настоящем состязании о «венке». Прохоров посрамлён, побит. Бросай горсть крови к небу и вопи: ты победил!

— Rira bien qui rira le dernier. Цыплят по осени считают. Не торопитесь, Herr Протасьев. Атанде… — говорил Прохоров, стараясь собраться с духом.

— Протасьев, не мешайте, пожалуйста, дайте им высказаться свободно! — останавливал расколотый надвое правовед. — Очередь за Сергей Семёнычем. Господа! Тс! Тише, пожалуйста… Je fais la police.

Но Прохорову было не до речей. Откровенное и горячее нападение Суровцова, ухватившегося за осязательный, всем знакомый факт, до такой степени смутило его, что он позабыл даже те аргументы, которые скоплялись у него в голове в начале спора. Прохоров чувствовал внутри себя присутствие того нечистого культа корысти, который он старательно прятал не только от глаз публики, но и от собственного сознания, и против которого поднялся Суровцов. Прохоров знал лучше всех, на чьей стороне была правда в этом споре. Но как опытный диалектик, он надеялся отбить внимание слушателей от сути дела к какому-нибудь эффектному эпизоду. к какой-нибудь второстепенной мысли. В душе своей он проклинал себя, что допустил разгореться такому скандальному спору. Он никогда не рассчитывал, чтобы всегда сдержанный, полный такта и меры Суровцов мог так скоро усвоить топорную откровенность деревенщины.