Евгений Марков - Чернозёмные поля

— Иначе вы всё погубите, всё, всё, мой дорогой Николай Дмитриевич! — настаивала генеральша. — У Лиды столько гордости, и она так горячится в этих случаях. Не придавайте болтовне взбалмошного мальчишки серьёзного значения. Вы знаете этих людей… Их приласкаешь из состраданья, а они бог знает что возмечтают о себе.

Раз, поздно вечером, Маша таинственно всунула в руку Лиды записку. Лида схватила её жадно, будто ждала её.

— Ух, барышня, бедовая же вы стали! — улыбнулась Маша. — То, бывало, и не знали ничего этого… Не попасть бы вам, барышня, в беду с этими записочками.

— От кого это? Кто тебе её дал, Маша? — допрашивала Лида, покраснев до белков.

— Да уж вам, барышня, лучше знать. Сунул какой-то чёрт, снеси, говорит, барышне. А я у калитки стояла. Ведь темно, не разглядишь. Большой какой-то сунул.

Лида ушла в пустую диванную, отвернулась спиною к двери и с неизъяснимым волнением распечатала крошечную записочку.

«Лида, я не могу уехать, не простившись с тобой, — написано было там. — Я возвратился с половины дороги и скрываюсь здесь. Завтра я должен ехать отсюда, может быть, навсегда. Я люблю тебя; скажи мне, что и ты меня любишь, и тогда я уеду счастлив. Я буду ждать завтра от одиннадцати утра до двух часов в той самой галерее на конских бегах, где меня арестовали. Твой приезд будет ответом, да или нет. Твой на всю жизнь. К.Н.»

У Лиды тряслись руки, когда она прятала на грудь эту маленькую записочку. Разгоревшееся лицо её проступило теплотою и нежностью. которых никто не видал на этом лице. Она ещё прежде простилась с матерью и тотчас легла в постель, безмолвная, серьёзная, вся светящаяся чем-то хорошим. Всю ночь она грезила сладкими грёзами, ежеминутно просыпаясь, путая сон с действительностью. Никогда Лида не чувствовала в себе такого прилива доброты, мягкости и чистоты помыслов, как в это утро. Записочка ночевала с нею под подушкой, и она сотню раз осыпала её горячими поцелуями. Она спрятала её опять на грудь, и Маша не могла надивиться, что это напало на барышню: тихая, ласковая стала, слова капризного ей не сказала, и всё словно сама себе улыбается.

Лида долго думала, как поехать на конский бег. Ехать она решилась твёрдо, что бы ни вышло из этого. Но одной было невозможно; на извозчика Лида боялась сесть, а свой кучер узнает то, чего не нужно было никому знать. Сначала Лида остановилась на графе Ховене: он так скромен и так любезен к ней; но, подумав, Лида даже с некоторым испугом оттолкнула от себя эту мысль. «Нет, из них, из здешних, никому нельзя, и думать нечего, « — говорила она решительно сама себе, не давая себе ясного отчёта, почему нельзя.

Она вспомнила о Суровцове, и что-то словно зажглось в её голове. «Да, попрошу его. Если он откажется, никто не сделает». Лида торопливо подошла к столу и набросала несколько слов Суровцову. Вот какие были эти слова:

«Анатолий Николаевич, вы считаете меня гадкою, но всё-таки немножко любите меня. Мне нужна ваша услуга, которой не может сделать никто другой. Кроме вас, я не знаю людей вполне честных. Скромность тут необходима, а я могу надеяться только на вашу. Мы с вами ссорились так недавно, и эта записка, конечно, удивит вас. Но я знаю, что была виновата только я; я знаю ещё, что вы всегда простите меня. Подъезжайте на извозчике, который вас не знает, ровно в двенадцать часов к m-me Адель; я там буду примерять платье и выйду к вам. Л.О.»

Суровцов прочитал, подумал, покачал головою и улыбнулся. Он всё слышал и всё понял. «Ехать или нет? Конечно, ехать; девушка обращается ко мне с просьбою, я обязан исполнить её. Хорошо ли, дурно ли делает она. — это дело её совести. Она не открывает мне своих намерений, она только просит провожатого. Как отказать ей?» В Суровцове шевелилась даже надежда, что это к лучшему, что случай может помочь ему спасти Лиду. В назначенный час Суровцов подъехал к подъезду модистки. Лида ждала его, совсем одетая, густо укутанная синей вуалью. Он молча приподнял шляпу, она молча прыгнула в сани.

Извозчик остановился у задней стены галереи за конским бегом. но Лида сидела неподвижно.

— Помочь вам выйти? — спросил Суровцов, удивлённо оборачиваясь к Лиде.

Он не мог видеть, какою бледностью покрылось под вуалью лицо Лиды и как дрожали её руки в куньей муфте.

— Нет, я сама… Куда ж идти? — прошептала она не своим голосом.

— Это галерея конского бега, вы, кажется, её называли… вон дверочка! — сказал Суровцов.

Лида слезла с саней и нерешительным шагом, спотыкаясь в сугробах снега, пошла к тесовой дверце. Сердце её стучало, и руки тряслись.