Евгений Марков - Чернозёмные поля

— Ну, ну, садись. Пей, что дают! — вмешался Каншин. — В чужой монастырь с своими уставами не ходят. Вот когда будут открывать твою дорогу, тогда твои законы пойдут. Хочешь портером разбавить?

— Собачьи головки? Ладно. Всё не так приторно.

Нарежный присел к столу, отыскивая портер.

— Тебя будто встрепал кто? — спросил Протасьев, вглядываясь пристально в Нарежного. — Откуда это ты?

— Много будешь знать, скоро состаришься. А у тебя и без того лысина шире соборной площади, — отвечал со смехом Нарежный.

— Эге-ге-ге! Знаю, знаю, — подсмеивался Протасьев. — Хоть не таись. Мне Амалья всё вчера рассказала.

— Ну тебя совсем, с твоей Амальей, провались она! — с неудовольствием отговаривался Нарежный. — Вы-то, скажи, чего собрались тут? Что это у вас за пир?

Нарежный опрокинул себе в рот целый стакан шампанского с портером.

— А, так ты, значит, не поздравлял? Nicolas! Надо и его накачать! Пусть жениха повеличает.

— Что вы там городите, господа, какого жениха?

— Какого?! Он словно с неба сорвался. Он и правда, высоконько-таки живёт, — объяснял Протасьев Каншину. — Ты, стало быть, не знаешь новости дня?

— Да говори прямо! Вот чудак! — потребовал Каншин. — А тогда мы ещё за здоровье заставим пить. А то ведь он одним стаканчиком норовит всегда отделаться. Он всё себя за кадетика считает.

Нарежного вынудили выпить ещё стакан. Голова его, и без того сильно взволнованная, закружилась кругом.

— Кто ж жених-то, — спрашивал он. — Кого поздравлять? Вас, что ли, дядюшка?

— Да Nicolas! Неужто в самом деле не слыхал? Ей, человек, дай ещё шампанского. Похолоднее. Подают бог знает что, рвотное какое-то; говорят тебе, заморозь до иголок. Афанасий хорошо морозит. Прикажи ему, если сам не умеешь.

— А, Николай Дмитриевич! Вот как, — удивился Нарежный, у которого сердце почему-та странно сжалось. — На ком же это, Николай Дмитриевич?

— На Лиде Обуховой. Она вчера дала мне слово.

— На Лиде Обуховой! — вскочил Нарежный, словно его ошпарили кипятком. — Что за враньё! Нынче, кажется, не первое апреля.

— Вот не верит человек! Не шутя, на Лиде! — убеждал его Каншин. — А что, голубчик? Видно, перехватили лакомый кусочек?

— Господа, вы шутите? — спросил Нарежный, мрачно хмурясь. — Во всяком случае, вы выбрали очень неудачную тему. Лида никогда не могла дать слово Овчинникову, это ясно.

Все с изумлением переглянулись друг с другом. От соседних столов подходила, будто невзначай, праздная публика.

— Послушайте, господин Нарежный, обо мне вы можете говорить, как вам угодно, но я просил бы вас не упоминать имени Лидии Николаевны, тем менее в такой фамильярной форме. Здесь клуб, и все мы, не исключая вас, выпили несколько лишнее. Я бы не желал, чтоб имя моей невесты…

— Его невесты! — расхохотался совершенно опьяневший Нарежный. — Желал бы я слышать, что бы ответила Лида Обухова на предложение такого жениха!

— Послушай, Нарежный! Оставь, ты совсем пьян! Эх, какой ты придира, в самом деле, — успокоивал его Демид Петрович. — С тобой нельзя и связаться. Ну чего ты пристаёшь к человеку с дерзостями? Трогал он, что ли, тебя?

— Да нет, господа, вы послушайте, что он говорит, — хохотал Нарежный, указывая пальцем на Овчинникова. — Он говорит, что Лида его невеста, что она слово ему дала. Ну посудите сами! Мы все знаем Лиду; может-таки она выйти замуж за Овчинникова?

— Я прошу вас быть осторожнее в выражениях, господин Нарежный, — остановил его Овчинников, побледнев от гнева. — Мы пригласили вас, как приличного человека, выпить с нами стакан вина. но мы вовсе не желаем выслушивать ваши пьяные бредни. Поэтому не угодно ли вам оставить наш стол. Я здесь старшина и имею право потребовать этого.

— Я сам себе старшина! — горячился Нарежный. — Я не говорю вам никаких дерзостей, но я утверждаю, что вы лжёте, что вы недостойный хвастун, если осмелитесь повторить, будто Лида Обухова дала вам слово выйти за вас замуж!

— Господа, успокойтесь! Мы здесь в клубе, не у себя дома. Мы может окончить этот разговор в более удобном месте, — останавливал Протасьев. — Пожалуйста, брось его, Nicolas. Ты видишь, он опьянел. Перестань, Нарежный, прошу тебя, не приставай. Ну какое тебе дело?

— Мне нет никакого дела! А я считаю себя обязанным защищать честь девушки, с которой я знаком, и которую я глубоко уважаю. Она никогда не унизится до того, чтобы выйти за идио…

— Константин Ильич, ради бога, перестань! Ну что ж это в самом деле. Ведь здесь не трактир. Ты доходишь бог знает до чего, — уговаривал его Протасьев и человека два приятелей. — Поедем с нами прокатиться. Ты освежишься немного.