Евгений Марков - Чернозёмные поля

— Двадцать восемь, моя радость; а тебе восемнадцать?

— Мне восемнадцать; как раз пара. Мы оба небогаты; вы меня любите, и я вас люблю; вы — профессор, учёный, а я, — Надя замялась с улыбкой детского смущения, — а я глупенькая деревенская девушка., — добавила она, краснея, и рассмеялась самым искренним смехом.

— Для меня ты мудрее мудрецов, моя красота! — увлечённо говорил Суровцов, целуя Надю. — Ты мой профессор правды, доброты и любви; ты всё на свете знаешь лучше всех академий в мире, потому что всё, что ты знаешь и чувствуешь, — святая правда. Недаром тебя зовут дома Правда Трофимовна. Я учусь у тебя и всегда буду учиться. То, что я знаю, и за что меня считают учёным, не стоит яичной скорлупы сравнительно с тем, чесу я научаюсь от тебя, моя чудесная девочка.

— Так вы не будете презирать меня за моё невежество? Вы будете любить свою маленькую дурочку? — нежно шептала Надя, ластясь к плечу Суровцова. — Ты будешь учить меня? — продолжала она тёплым тоном. проникавшим в душу. — Ты научишь меня всему, что сам знаешь. А ты так много, много знаешь. Я никого не видала умнее тебя, благороднее тебя, красивее тебя! — прибавила Надя стихшим голосом, в сердечной неге опуская головку на грудь Суровцова, который покрывал поцелуями её глазки, щёчки и губки.

— Наша свадьба должна быть не раньше, как через год, Анатолий, — сказала Надя, освобождаясь от объятий Суровцова. — И непременно весною. Я хочу, чтобы кругом нас всё было весело и полно жизни. Зимою надо хоронить людей, а весною венчаться.

— Через год — это ужасно! — говорил Суровцов. — Отчего же не через месяц, не теперь же? Мы оба свободны. Трофим Иванович не станет нам мешать.

— Нет, нет, Анатолий; ты должен исполнить моё желание. Я ни за что не соглашусь венчаться ранее года, ранее будущей весны, — настаивала Надя. — Мы живём почти в одной деревне, будем ежедневно видеться, будем ещё ближе друг к другу. Зачем спешить? Разве тебе неприятно называть меня своей невестой? Разве тебе не всё равно? — закончила Надя, вставая во весь рост и удивлённо смотря на Суровцова.

Она стояла перед ним во всём блеске молодой красоты и первой любви, с влажными огнями в чёрных глазах, с горячим румянцем на щеках, с тёмными прядями кос, выбившихся на плеча, освещённая с ног до головы ярким лучом солнца.

— Слышишь, я теперь твоя невеста! — повторила она громко и весело.

— Моя невеста, моя царица! — страстно шептал Суровцов, любуясь её непобедимою красотою и не в силах противоречить ей. — Пусть всё будет так, как ты хочешь! Я буду ждать тебя целый год, целые годы.

Они пошли по большой аллее к дому. Надя шла, словно её поднимали крылья, торжественно, смело, весело. Кругом неё был рай, и в далёких горизонтах будущего она не видела ничего, кроме безоблачного счастия. Ни тени опасения, ни тени внутреннего упрёка за решительный шаг, который она сейчас сделает одна, без совета и опоры близких — не оставалось на её девственно чистой, девственно доверчивой душе. Она будто плыла в волнах радужного, ласкового моря, легко и отрадно, как в детских снах, и не замечала ни сада, по которому шла, ни дома, к которому приближалась. Только радостно бьющееся сердце чуяло рядом с собою присутствие необходимой ему могучей и милой силы, на руки которой оно теперь всецело отдалось.

— У нас не будет много детей, Анатолий, — сказала вдруг Надя, спокойно оборачиваясь к Суровцову. — Со многими, пожалуй, не справимся: трудно; я думаю, не больше трёх; и не меньше одного, — прибавила она с детским смехом. — Одна девочка и два мальчика.

Суровцов расхохотался от всей души.

— Хорошо, хорошо, — твердил он сквозь радостный смех. — Непременно одна девочка и два мальчика; я думаю, этого действительно довольно.

— А меньше нехорошо, — продолжала Надя. — Девочка будет постоянно при мне, а мальчику будет одному скучно. Мы непременно назовём нашу дочку Варею, в честь моей милой Вари; она мая любимая сестра. А старшего сынка назовём, как бы ты думал?

Надя с лукавою улыбкою смотрела на Суровцова.

— Старшего? — серьёзно спросил Анатолий Николаевич, с восхищением участвовавший в этой ребяческой болтовне. — Вероятно, в честь Трофима Ивановича?

— О нет, нет! Это гадкое имя — Трофим; папа будет крёстным отцом, а назовём его Анатолием! — торжественно заключила Надя.

— Непременно Анатолием! — с одушевлением подхватил Суровцов.

Они вошли в цветник перед домом и собирались подниматься на балкон, осенённый густыми шпалерами ипомей. Надя остановилась на последней ступеньке и спросила, обратившись к Суровцову: