Ирвин Шоу - Вершина холма

– Завтра в девять утра.

– О, прелесть. Я возьму неделю перед праздником Благодарения, итого получится дней десять. Антуан теперь у меня, для него место найдется?

– Как его дела?

– Он на грани самоубийства.

– Замолчи. Не порти настроение.

– Он говорит, лыжи могут удержать его от последнего шага. Гостиница ничего?

– Прелесть, – сказал он, передразнивая Сьюзен.

– Забронируй мне комнату рядом с твоей, – игриво попросила она.

– Это Вермонт, – строго сказал Майкл. – Здесь на подобные вещи смотрят косо. И перестань дразнить Антуана. Скажи ему, я прослежу, чтобы ты получила номер на чердаке, за три этажа от меня и в другом крыле здания.

– Да здравствуют лыжи! – весело сказала она. – Мы приедем в пятницу к ночи. Встречай нас.

Он опустил трубку, посмотрел на телефон. Майкл не мог понять, обрадовался ли он скорому приезду друзей или нет. Что ж, во всяком случае, Сьюзен его позабавит. День Благодарения. Он и забыл о нем. Было ли ему за что благодарить жизнь? Он все взвесит, ответит себе на этот вопрос и тогда решит, как ему относиться к приближающемуся празднику.

Он лег в постель, натянул одеяло и, убаюканный снегопадом, быстро заснул и проспал до утра без сновидений.

Ровно в девять Калли ждал его у места посадки. Слух о том, что подъемник пущен, еще не распространился, поэтому было безлюдно. Вверху сверкали в лучах солнца склоны, по которым еще никто в этом году не спускался. Мужественное обветренное лицо Калли, смотревшего на горы, светилось почти чувственной радостью, но в ответ на приветствие Майкла он лишь сказал:

– Вовремя снег выпал.

Пока они надевали лыжи, из будки появился седой негр лет пятидесяти с почти бронзовым лицом. Он был в поношенной стеганой парке с опушкой и остроконечной, с наушниками, шапочке лесоруба. Он довольно попыхивал старой потрескавшейся трубкой.

– У тебя все готово, Хэролд? – спросил Калли.

– Все готово к приезду безумных орд, – ответил человек. – Покатайся напоследок в свое удовольствие, Дэвид, когда теперь отдохнуть удастся?

– Хэролд, – сказал Калли, – это Майкл Сторз. Мой новый инструктор. Майкл, познакомься с Хэролдом Джонсом.

Майкл протянул руку Джонсу. Ему показалось, что его кисть сжали тиски. Джонс внимательно посмотрел на Майкла:

– Где-то я вас видел, молодой человек.

Он говорил с тем же акцентом, что и Калли.

– Возможно. Когда-то я провел тут зиму.

Джонс кивнул:

– Так я и думал. Вы еще выкидывали всякие штуки, вроде сальто над шестифутовым штабелем дров. Сколько переломов у вас было с тех пор, мистер Сторз?

– Ни одного, – сказал Майкл. Речь идет о лыжах, подумал он, ребра, сломанные в драке, не в счет.

– Господь хранит пьяных и безумных, – заметил Джонс.

Он придержал кресло, раскачивающееся на канате, они сели и начали подниматься.

– Кто этот старик? – спросил Майкл.

– Наш главный механик. Чинит все что угодно, от заколки до разбитого черепа.

– Он говорит как местный житель.

– Джонс тут родился. В городской библиотеке висит портрет его прадеда, которого переправили сюда с юга по «подпольной железной дороге» [14]. Беглецу здесь понравилось, и он остался, перебиваясь случайными заработками, а заезжий художник нарисовал его. До двадцатых годов местные жители занимались только сельским хозяйством. Тогда в Грин-Холлоу не слыхали о туристах из Нью-Йорка и Бостона, а по воскресеньям никто не пил. В годы Великой депрессии городу грозила гибель, но семья Джонса осталась, а потом начался горнолыжный бум, и оказалось, что он скупил за бесценок тысячи акров земли. Ловкий парень, а? Он мог бы сидеть сложа руки, но его не оторвать от техники. Дочка Джонса работает в «Альпине» официанткой. Смышленая девчушка, в пятнадцать лет окончила школу, но поступать в колледж отказалась. Отец говорит – ну и ладно, он тут насмотрелся на студентов, за большинство из них не поставит и сломанной лыжной палки.

Они медленно поднимались вдоль просеки, вырубленной для канатной дороги. Ветви сосен сгибались под тяжестью снежных шапок, залитых холодным солнечным светом. Олень удивленно, но без страха посмотрел на них из-под раскидистого дерева, стоя на голом клочке земли, прикрытом ветками. Тишину нарушало лишь негромкое пение троса, мужчины сидели молча – оба чувствовали, что любые слова погубят очарование первого утра сезона. Местами виднелись следы зайца и, как показалось Майклу, лисицы. Сейчас его отделяли от Нью-Йорка века и континенты.