Уильям Фолкнер - Притча

— Значит, вы должны были сперва доставить ему деньги, а потом получить из них на дорожные расходы?

— Денег не было, — сказал старый негр. — Не было совсем, не считая самых необходимых. Никто, кроме, новоорлеанского адвоката, в них не верил. Нам некогда было выигрывать кучу денег. У нас был конь. Нам нужно было спасать этого коня, который не знал ничего и не хотел ничего, кроме как скакать впереди остальных, иначе его отправили бы в Кентукки и сделали бы до конца дней обыкновенным производителем. Мы должны были спасать его, пока он не умрет, по-прежнему не зная и не желая ничего, кроме того, чтобы скакать впереди всех. А у того была сперва другая мысль, другая цель. Но вскоре он оставил ее. Мы шли в Техас. Как-то днем мы спрятались в лесу возле ручья, я поговорил с ним, а вечером окрестил его в ручье в свою веру. И с тех пор он знал, что держать пари — грех. Иногда нам приходилось делать небольшие ставки, выигрывать немного денег, чтобы жить, покупать корм для коня и еду для себя. Но и только. Богу это известно. С Ним все улажено.

— Вы носите сан священника? — спросил связной.

— Я свидетельствую, — ответил старый негр.

— Но вы не рукоположенный священник. Как же вы могли обратить его в свою веру?

— Помалкивай, дедушка, — вмешался парень.

— Постойте, — сказал связной: — Я знаю. Он и вас сделал масоном.

— Допустим, — ответил старый негр. — Вы с этим парнем думаете одинаково. Думаете, что, может, у меня не было права сделать его христианином, но знаете, что он никак не мог сделать меня масоном. Но что, по-вашему, легче взять на себя: сказать человеку, чтобы он поступал, как следует по мнению главы масонов — это такой же человек, стремящийся понять, что справедливо, или сказать, что глава Небес знает, как нужно поступать, это Бог, знающий, что справедливо, как облегчить страдания человека и спасти его?

— Ладно, — сказал связной. — Был октябрь…

— Но теперь они знали, где он. «Франция?» — спрашиваю я, а этот парень дергает меня за рукав: «Пошли, дедушка, пошли, дедушка».

— Где это? — спрашиваю. — Тоже в Теннесси?

— Идем, дедушка, — говорит парень. — Я знаю, где.

— Да, — сказал связной парню. — Сейчас мы побеседуем. — И снова обратился к старому негру:

— И вы приехали во Францию. Я даже не спрашиваю, как вам это удалось без денег. Благодаря Богу. Не так ли?

— Благодаря Обществу, — сказал парень. Только он произнес «Societe».

— Так, — сказал связной парню. И спросил по-французски, на самом блестящем французском: беглом, быстром, лихорадочном арго, пришедшем в международные салоны через ночные клубы из парижских трущоб: — Интересно, кто объяснялся за него. Наверное, ты?

— Кто-то должен был, — ответил парень на лучшем французском, на языке Сорбонны, института. Старый негр слушал спокойно и безмятежно, потом сказал:

— Его мать из Нового Орлеана. Она умела говорить по-тарабарски. Вот откуда у него этот язык.

— Но не акцент, — сказал связной. — Откуда он у тебя?

— Не знаю, — сказал парень. — Просто я так говорю.

— А мог бы ты «просто говорить» на греческом, латыни или испанском?

— Не пробовал, — сказал парень. — Думаю, смог бы, если они не труднее французского.

— Хорошо, — сказал связной, обращаясь теперь к старому негру. — У вас уже было Общество, когда вы покидали Америку? — И выслушал рассказ, тоже сбивчивый и невыразительный, словно во сне. Они были в Нью-Йорке, хотя год назад и не представляли, что земля простирается дальше, чем от Лексингтона, штат Кентукки, до Луисвилла, пока не прошли по ней, не прошагали ногами по твердой, стойкой земле с названиями Луизиана, Миссури, Техас, Огайо, Теннесси, — до тех пор эти слова означали неизвестно что, как Авалон, или Асталот, или Ильтима Фула. И вдруг в рассказе появилась женщина, «дама», немолодая, вся в мехах…

— Знаю, — сказал связной. — Прошлой весной, когда вы приезжали в Амьен, она была с вами в автомобиле. Сын ее служит во французской эскадрилье, которую она снабжает деньгами.

— Служил, — сказал парень. — Ее сын погиб. Он был добровольцем, одним из первых летчиков, погибших на французской службе. И снабжать деньгами эскадрилью она стала после его смерти.

— Потому что была заблудшей, — сказал старый негр.

— Заблудшей? — сказал связной. — А-а… Памятник ее сыну — машина, предназначенная убить как можно больше немцев, потому что один немец убил его? В этом и было ее заблуждение? И едва вы сказали ей об этом, она нравственно преобразилась, как конокрад тем утром в лесу, когда вы поговорили с ним, потом окрестили в ручье и спасли? Ладно, рассказывайте.