Уильям Фолкнер - Притча

Лейтенант оказался его товарищем по офицерской школе.

— Ну и штуку ты отмочил, — сказал лейтенант. — Не рассказывай, я не хочу знать зачем. Тебя направляют в…тый батальон. Джеймса (подполковника, который им командует) я знаю, в прошлом году понюхал с ним пороха. Идти во взвод тебе неохота. Может, станешь телефонистом или каптенармусом?

— Лучше связным, — ответил он. И стал связным. Лейтенант даже перестарался; слухи не только о выходке, но и о прошлом снова опередили его. Через несколько дней он был вызван к подполковнику, возможно потому, что он, связной, имел право носить (но не носил, так как это была офицерская награда, и в среде солдат, с которыми ему предстояло теперь есть и спать, эта ленточка на мундире рядового потребовала бы множества объяснений) одну из тех ленточек, что носил подполковник (тоже не кадровый военный); была и еще одна причина, хотя он ни за что не поверил бы, что одно связано с другим.

— Послушайте, — сказал ему подполковник, — не вздумайте ничего затевать. Вам должно быть понятно, что единственно возможный путь — это продолжать войну, завершить ее и разделаться с ней ко всем чертям. У нас уже есть один солдат, который может поднять смуту — если мы не узнаем заранее его намерений. — Подполковник назвал фамилию солдата. — Он из вашей роты.

— У меня такой возможности нет, — ответил связной. — Солдаты пока со мной не общаются. Я, наверно, не смог бы склонить их ни к чему, даже если б они общались со мной и у меня была бы такая цель.

— И даже — (подполковник снова назвал фамилию солдата)? И вам тоже неизвестно, что он замышляет?

— Я не агитатор, — сказал связной. — И тем более не шпик. Не забывайте, это в прошлом, — сказал он, легонько касаясь правой рукой левого плеча.

— Я сомневаюсь, что вам удастся об этом забыть, — сказал подполковник. — Не морочьте себе голову. Если так уж ненавидите солдата, достаточно взять пистолет, пойти в уборную и там избавиться от него.

— Слушаюсь, сэр, — ответил связной деревянным голосом.

— Раз уж необходимо кого-то ненавидеть, ненавидьте немцев.

— Слушаюсь, сэр.

— Ну что? Не можете ответить?

— Все немцы, со всей их родней, не могут заменить солдата.

— Мне заменяют — в настоящее время, — сказал подполковник. — Будет лучше, если заменят и вам. Не вынуждайте меня напоминать о той звездочке. Да, я тоже знаю: те, кто надеется войти в историю победоносными премьер-министрами или просто министрами, поставляют людей. Те, кто хочет стать миллионерами, поставляют пушки и снаряды. Те, кто хочет именоваться «фельдмаршал», «виконт Плат-стрит» или «граф Лоо», выдумывают игры, называемые планами. Те, кто хотят быть победителями, если возможно, находят врага, если необходимо — выдумывают. Значит, обещаете?

— Да, — ответил связной.

— Хорошо, — сказал подполковник. — Можете разъезжать где угодно. Только не забывайте.

И он разъезжал, иногда по службе, но большей частью в те периоды, когда батальон находился на отдыхе, незаряженная винтовка за спиной служила ему эмблемой, опознавательным знаком, в кармане на всякий случай лежал какой-нибудь листок бумаги, подписанный адъютантом или подполковником.

Иногда он ездил на попутном транспорте — грузовиках, пустых санитарных машинах, в свободной коляске мотоцикла. Иногда в районах отдыха он даже ухитрялся сам брать мотоцикл, будто настоящий курьер; его можно было видеть сидящим на пустых жестянках из-под бензина в ангарах разведчиков, истребителей или бомбардировщиков, в складах артиллерийских и транспортных парков, у задних дверей полевых телефонных станций, госпиталей и дивизионных штабов, в кухнях, столовых и у маленьких оцинкованных стоек деревенских кабачков, и он, как обещал подполковнику, слушал и помалкивал.

Так он почти сразу же узнал о тринадцати французских солдатах — вернее, о тринадцати во французской форме, — вот уже год известных всем ниже сержанта по чину в английских и, видимо, во французских войсках, и в тот же миг понял не только что из всех солдат всего фронта союзников узнал о них последним, но и почему: пять месяцев он был офицером, и звездочки на погонах полностью отлучили, отторгли его от права и свободы на простые человеческие чувства, надежды и страхи — беспокойство о женах и выплате денег по аттестату, тоску по дому, легкому пиву и ежедневному шиллингу, которого мало, чтобы купить пива вдоволь; даже от права на страх смерти — от всего, что объединяет солдат, давая им силы выносить бремя войны; он был даже удивлен, что ему, бывшему офицеру, вообще позволили узнать об этих тринадцати.