Уильям Фолкнер - Притча

Теперь он глядел на всех, тон его был уже спокойным, почти непринужденным:

— Это наша жертва: вся немецкая армия за один французский полк. Но вы правы. Мы теряем время.

Он глядел на них, все еще стоя прямо, но уже не как истукан.

— Вы здесь у себя. Я… — Поглядел на них снова и сказал: — Ерунда. Сейчас нам не до секретов. Я должен возвращаться за восемьдесят семь километров. Как вы говорите, — он взглянул на американца и щелкнул каблуками, звук этот очень громко раздался в тихой, обособленной комнате, это всего лишь передышка — не перемирие.

Опять не двигаясь, ом снова перевел взгляд на англичанина, потом снова на американца.

— Вами можно восхищаться. Но вы не солдаты…

— Все молодые люди смелы, — сказал американец.

— Продолжайте, — сказал немец. — Договаривайте. Даже немцы.

— Даже французы, — произнес старый генерал своим мягким голосом. — Бели вы сядете, нам всем будет удобнее.

— Минуту, — сказал немец. На старого генерала он даже не взглянул. Мы, — по-прежнему не двигаясь, он быстро перевел взгляд с одного на другого, — вы оба и я, тщательно обсудили этот вопрос, пока ваш — как сказать, официальный или общий — главнокомандующий отсутствовал. В том, что необходимо делать, мы согласны: это не было проблемой. Теперь нам нужно лишь договориться сделать это в течение того небольшого срока, что остался у нас после четырех лет противостояния, когда мы, немцы, с одной стороны, а вы, англичане, французы и, — он повернулся к американцу, снова раздался щелк каблуков, — вы, американцы, тоже — я не забыл о вас — использовали лишь четверть сил, потому что остальные три четверти требовались нам для того, чтобы защищать свои тылы от своих попов и политиканов. Во время этой дискуссии, до появления главнокомандующего, было что-то сказано о решении.

И снова повторил: «О решении». На этот раз он даже не сказал: «Ерунда».

Немец бросил быстрый взгляд на британца, потом снова на американца.

— Вы, — сказал он.

— Да, — сказал американец. — Решение подразумевает выбор.

Немец взглянул на британца.

— Вы.

— Согласен, — сказал британец. — И да поможет нам Бог. Немец сделал паузу.

— Прошу прощенья?

— Виноват, — сказал британец. — В таком случае просто да.

— Он сказал: «Да поможет нам Бог», — обратился американец к немцу. Почему?

— Почему? — спросил немец. — Вы задаете этот вопрос мне?

— На этот раз мы оба правы, — сказал американец. — Во всяком случае, незачем ломать над этим голову.

— Итак, — произнес немец. — Это вы двое. Мы трое.

Он сел, взял скомканную салфетку, придвинулся вместе с креслом к столу, поднял бокал, выпрямился и застыл с той же церемонной почтительностью, как и прежде, когда стоя провозглашал тост за хозяина, поэтому даже теперь в этой неподвижности был какой-то сдержанный вызов, словно в беззвучном щелчке каблуков; бокал он держал на уровне жестко поблескивающего матового монокля; по-прежнему не двигаясь, он, казалось, бросил быстрый взгляд на бокалы остальных.

— Прошу вас наполнить бокалы, господа, — сказал он. Ни британец, ни американец не шевельнулись. Немец, сидя напротив них с церемонно поднятым бокалом, сказал непреклонно и сдержанно, даже не презрительно:

— Итак. Остается лишь ознакомить вашего главнокомандующего с той частью нашей дискуссии, какую он захочет услышать. Затем официальная ратификация нашего соглашения.

— Официальная ратификация чего? — спросил старый генерал.

— В таком случае общая ратификация, — сказал немец.

— Чего? — спросил старый генерал.

— Соглашения, — ответил немец.

— Какого? — удивился старый генерал. — Разве нам нужно соглашение? Портвейн у вас под рукой, генерал, — обратился он к британцу. — Налейте себе и передайте.

На сей раз встреча состоялась в спальне. Серьезное, благородное лицо глядело на связного с подушки из-под фланелевого колпака с завязками. Сквозь распахнутый ворот ночной рубашки, тоже фланелевой, виднелся не особенно свежий мешочек, свисающий на шнурке с шеи, в нем, очевидно, находилось что-то пахнущее ладаном. Возле кровати стоял парень, одетый в парчовый халат.

— Снаряды были холостыми, — негромко сказал связной бесстрастным голосом. — Аэропланы — все четыре — пролетали прямо через разрывы. Немецкий аэроплан ни разу не отвернул в сторону, он преспокойно летел, даже когда один из наших зашел ему в хвост и целую минуту бил из пулемета. Я сам видел, что трассирующие очереди попадали в цель. И тот же самый — наш — аэроплан спикировал на нас, на меня; я даже ощутил, как один заряд из пулемета попал мне в ногу. Если бы не запах, не вонь жженого фосфора, было бы похоже, что это ребенок выдул горошину через трубку. Потому что в аэроплане был немецкий генерал. Я имею в виду, в немецком. Должен был быть; требовалось либо нам послать кого-то туда, либо немцам сюда. И так как предложение, инициатива, исходило от нас или от французов, то, видимо, нашим правом, привилегией, долгом было выступить в роли хозяев. Только снизу это должно было выглядеть воздушным боем; они не могли — во всяком случае, не посмели бы — приказать солдатам с обеих сторон одновременно закрыть глаза и считать до ста и поэтому прибегли к почти столь же надежному средству скрыть ото всех…