Уильям Фолкнер - Деревушка

— А вы почем знаете? — сказал один.

— А вы думаете, я бы встал с постели и потащился в такую даль, ежели б не знал? — сказал Рэтлиф.

— А вы бы сели в свой фургончик да ехали к нему не откладывая, — душа спокойнее будет, — сказал Букрайт. Он сидел у столба, лицом к окну, которое было у Рэтлифа за спиной.

Рэтлиф поглядел на него, приветливый и загадочный под своей всегдашней неприметной и насмешливой маской.

— Конечно, — сказал он. — А козы эти у него уже давно. Он, верно, снова пойдет толковать: того-то мне нельзя, а это непременно надо и, уж конечно, счетов наприсылает за свои советы…

Он переменил тему разговора так плавно и вместе с тем так решительно, словно, — как они поняли позже, — вдруг выставил табличку, на которой красными буквами было написано: «Тише!», и приветливо, непринужденно поглядел на Уорнера и Сноупса, показавшихся в дверях лавки. Сноупс не сказал.

— Не рано ли закрываете, Джоди? — сказал Рэтлиф.

— Смотря что вы называете «поздно», — неохотно сказал Уорнер и пошел следом за приказчиком.

— Может, уже пора ужинать? — сказал Рэтлиф.

— В таком случае, я на вашем месте закусил бы да поехал покупать этих коз, — сказал Букрайт.

— Конечно, — сказал Рэтлиф. — Но, может, у дяди Бена к завтрашнему дню лишняя дюжина прибавится. Ладно, была не была…

Он встал и застегнул пальто.

— Перво-наперво коз купите, — сказал Букрайт.

И снова Рэтлиф посмотрел на него, приветливый, непроницаемый. Потом посмотрел на остальных. На него никто не смотрел.

— Да ладно, не горит. А что, ребята, кто-нибудь из вас столуется у миссис Литтлджон?

Вдруг он сказал: «Что это?» — и все сразу поняли, про что он спрашивает, — взрослый человек, босой, в тесном выцветшем комбинезоне, годном разве на четырнадцатилетнего подростка, шел по дороге мимо галереи, волоча за собой на веревке деревянную чурку с двумя приколоченными к ней жестянками из-под табака, и, ничего не видя вокруг, глядел через плечо на пыль, которая клубилась за чуркой. Поравнявшись с галереей, он поднял голову, и Рэтлиф увидел его лицо — тусклые и, казалось, вовсе незрячие глаза, разинутый слюнявый рот, окаймленный легким золотистым пушком.

— Тоже из ихних, — сказал Букрайт хрипло и резко.

Рэтлиф, не отрываясь, глядел на это жалкое существо, — штаны едва не лопаются на толстых ляжках, голова болтается на вывернутой шее, глаза устремлены назад, па волочащуюся в пыли чурку.

— И нам еще толкуют, будто все мы созданы по образу и подобию божию, сказал он.

— По-моему, и хуже этого бывает, чего только не насмотришься на свете, — сказал Букрайт.

— Не знаю, что-то не верится, хоть, может, оно и так, — сказал Рэтлиф. Значит, он здесь просто появился, и все?

— А что тут особенного? — сказал Букрайт. — Не он первый.

— Конечно. Но ведь надо же ему где-то жить.

Странное существо дошло до дома миссис Литтлджон и свернуло в ворота.

— Он ночует у нее в конюшне, — сказал один. — Она его кормит. Он кое-чего делает. А она как-то объясняется с ним.

— Видно, она-то и создана по образу и подобию божию, — сказал Рэтлиф. Он повернул голову; в руке у него все еще был забытый кусочек леденца. Он положил его в рот и вытер пальцы о полу пальто.

— Ну, так как же насчет ужина?

— Сначала купите коз, — сказал Букрайт. — А потом поужинаете.

— Завтра куплю, — сказал Рэтлиф. — Может, у дяди Бена тем временем еще полсотни голов поднакопится.

«А может, и послезавтра, — думал он, шагая по хмельному холодку мартовского вечера на медный зов колокольчика миссис Литтлджон. — Так что времени у него довольно. Кажется, я чисто сработал. Сыграл не только на том, что он, по-моему, знает обо мне, но и на том, что я, по его соображениям, знаю о нем, хоть я целый год и проболел и сильно отстал в великой науке и благородной забаве надувательства. А Букрайт сразу попался на удочку. Из кожи лез, чтоб меня предупредить. Даже в чужие дела вмешался ради этого».

Так что назавтра он не только не побывал у хозяина козьего стада, но уехал за шесть миль совсем в другую сторону и убил целый день, пытаясь продать швейную машину, которой у него и с собой-то не было. Там же он и заночевал, а в Балку вернулся только на другой день утром и поехал прямо к лавке, где к одному из столбов галереи была привязана чалая лошадь Уорнера. «Стало быть, он теперь уж и на лошади ездит, — подумал Рэтлиф. — Так, так». Он не вылез из своего фургончика.

— Не возьмет мне кто-нибудь на пять центов леденцов? — сказал он. Может, придется подкупить дядю Бена через которого-нибудь из внуков. — Один из сидевших на галерее сходил в лавку и вынес леденцы. — Вернусь к обеду, сказал он. — И тогда снова буду к услугам любого бедствующего молодого врача — пусть режет.