Уильям Фолкнер - Деревушка

— Вы расписались «Флем Сноупс».

— Да, — сказал тот. — Ну и что? — Рэтлиф молча смотрел на него. — Ага, понятно. Вам и мое имя тоже нужно, чтобы, по крайности, один из нас не мог потом отпереться. Ладно. — Он взял вексель, нацарапал что-то еще и снова протянул Рэтлифу. — А вот ваши десять долларов. Помогите-ка мне снести машину.

Но Рэтлиф не шевельнулся, потому что мужчина дал ему не деньги, а еще какую-то бумагу, сложенную в несколько раз, замусоленную, с обтрепанными краями. Рэтлиф развернул ее и увидел, что это другой вексель — на десять долларов с процентами, подлежащий оплате по требованию через год после оформления, — выданный больше трех лет назад «Айзеку Сноупсу или предъявителю сего», подпись — «Флем Сноупс». На обороте была передаточная запись (Рэтлиф узнал руку, которая только что подписала два имени на первом векселе): «Минку Сноупсу от Айзека Сноупса (+) за неграмотностью», а ниже, и опять той же рукой, — другая, только что высушенная промокательной бумагой или просохшая сама по себе: «В. К. Рэтлифу от Минка Сноупса». Рэтлиф спокойно и невозмутимо разглядывал вексель почти целую минуту.

— Все в порядке, — сказал мужчина. — Мы с Флемом его двоюродные братья. Бабка оставила нам троим по десяти долларов на брата. Мы должны были получить деньги, когда самому младшему — а это он и есть — стукнет двадцать один. Флему понадобились наличные, он и занял их у него под вексель. А потом и ему понадобилась наличность, я и купил у него Флемов вексель. Ну а ежели вам желательно узнать, какого цвета у него глаза, или еще что, можете сами поглядеть, когда будете на Французовой Балке. Он живет у Флема.

— Понятно, — сказал Рэтлиф. — Айзек Сноупс. Так вы говорите, ему уже двадцать один?

— А откуда иначе он взял бы десять долларов, чтобы одолжить Флему?

— Ну конечно, — сказал Рэтлиф. — И все-таки это не десять долларов наличными…

— Послушайте, — сказал мужчина. — Я не знаю, что у вас на уме, да и знать не хочу. Но вам меня не одурачить, да и я вас дурачить не собираюсь. Ежели б вы не были уверены, что Флем уплатит по тому, первому, векселю, вы не взяли б его. А ежели за тот вы спокойны, чего ж за этот-то беспокоиться, тут и сумма меньше, и за ту же самую машину я его даю, да и законный срок вот уж два года как вышел. Отвезите ему оба векселя. Отдайте их ему, вот и все. И еще передайте от меня словечко. Скажите так: «От родича, который все ковыряется в земле, чтобы с голоду не подохнуть, тому родичу, который больше в земле не ковыряется и стал хозяином скотины и сенного сарая». Скотины и сенного сарая. Так и скажите. Лучше всего повторяйте это про себя, покуда будете ехать, чтоб уж наверняка.

— Ладно, не беспокойтесь, — сказал Рэтлиф. — Так, значит, выеду я по этой дороге к Уайтлифскому мосту?

Ночевал он у родственников (он родился и вырос неподалеку от этих мест), на Французову Балку приехал на другой день после полудня, поставил упряжку во дворе у миссис Литтлджон и пошел к лавке, где на галерее сидели явно те же самые люди, что и год назад, когда он в последний раз был здесь, и среди них Букрайт.

— Букрайт говорит, будто доктор-то в Мемфисе вырезал у вас не что-нибудь, а бумажник, — сказал один. — Немудрено, что на поправку ушел целый год. Удивительно, как это вы не померли, когда очухались: хвать, а бумажника нет.

— Тут-то я и вскочил, — сказал Рэтлиф. — А не то бы до сих пор там валялся.

Он вошел в лавку. Передняя половина ее была пуста, но он не остановился, как можно было ожидать, не дал даже глазам привыкнуть к полумраку. Он подошел к прилавку, приветливо здороваясь:

— Здравствуйте, Джоди! Здравствуйте, Флем! Не беспокойтесь, я сам все возьму.

Уорнер, склонившийся над конторкой, за которой сидел приказчик, поднял голову:

— А-а, стало быть, вы опять на ногах.

— И опять в трудах, — сказал Рэтлиф, заходя за прилавок и открывая единственную стеклянную витрину, в которой вперемешку лежали ботиночные шнурки, гребенки, табак, патентованные лекарства и дешевые сласти. — Как знать, может, это одно и то же. — Он принялся тщательно отбирать яркие, полосатые леденцы, одни брал, другие откладывал в сторону. Туда, где за конторкой, не отрываясь от бумаг, сидел приказчик, он не взглянул ни разу, да и тот на него глаз не поднял, — Вы не знаете, дядюшка Бен Квик дома?

— А где ж ему быть? — сказал Уорнер. — Только, сдается мне, вы уже продали ему швейную машину года два или три назад.

— Конечно, — сказал Рэтлиф, откладывая леденец и беря другой. Потому-то я и хотел бы повидать его дома: там, ежели ему станет дурно, будет кому его отхаживать. На этот раз я сам хочу купить у него кое-что.