Натаниель Готорн - Рассказы

Был первый день январской оттепели. Снег толстым слоем лежал на крышах домов, но быстро таял, превращаясь в миллионы водяных капель, которые падали с карнизов, сверкая на солнце, и барабанили, как летний ливень. На улице утоптанный снег был тверд и крепок, как мостовая из белого мрамора, и не успел еще сделаться мокрым от почти весенней температуры. Но когда Питер высунул голову, он увидел, что жители, если не сам город, уже успели оттаять за этот теплый день после двух или трех недель зимней погоды. Хоть у него при этом и вырвался вздох, ему было радостно смотреть на поток женщин, шедших по скользким тротуарам, на их румяные лица, которые в обрамлении стеганых капоров, горжеток и собольих накидок казались ему розами, распустившимися среди невиданной листвы. То и дело звенели бубенчики, возвещая либо о прибытии саней из Вермонта, груженных морожеными тушами свиней или баранов, а иной раз еще и одного-двух оленей; либо торговца птицей, привезшего с собой всю колонию птичьего двора — кур, гусей и индюшек; либо фермера и его супруги, приехавших в город отчасти для прогулки, а отчасти чтобы побегать по магазинам и продать немного яиц и масла. Такая пара ехала обычно в старомодных квадратных санях, прослуживших им двадцать зим, а в летнее время простоявших двадцать лет на солнце у дверей. Вот легко пронеслись по снегу господин с дамой в элегантном возке на полозьях, напоминающем по форме раковину; вот передвижной театр на санях с откинутым в сторону, чтобы дать доступ солнцу, полотняным занавесом промчался по улице, ныряя в разные стороны между повозками, загородившими ему дорогу; вот из-за угла показалось некое подобие Ноева ковчега на полозьях — огромные открытые сани с сиденьями на пятьдесят человек, запряженные дюжиной лошадей. Это объемистое вместилище было наполнено веселыми девушками и веселыми молодыми людьми, веселыми девочками и мальчиками и веселыми стариками, — и все они шутили и улыбались во весь рот. Слышалось жужжание их голосов и тихий смех, а иногда раздавался громкий радостный крик, на который зрители отвечали троекратным «ура», а ватага проказливых мальчишек забрасывала веселящуюся компанию снежками. Сани проехали, но когда они скрылись за поворотом, издалека все еще слышались веселые крики.

Никогда еще Питер не видел сцены более живой, чем та, которую составили вместе яркое солнце, сверкающие капли воды, искрящийся снег, веселая толпа, множество быстрых повозок и перезвон веселых бубенчиков, заставлявший сердце плясать под их музыку. И единственным мрачным пятном тут было это остроконечное древнее строение — дом Питера Голдтуэйта, который, понятно, и должен был выглядеть унылым снаружи, поскольку изнутри его терзала такая разрушительная болезнь. И вид изможденной фигуры Питера, еле различимой в окне выступающего вперед второго этажа, не уступал внешнему виду дома.

— Питер! Как дела, друг Питер? — прокричал чей-то голос через улицу в тот момент, когда Питер уже собрался отойти от окна. — Взгляните-ка сюда, Питер!

Питер посмотрел и увидел на противоположном тротуаре своего старого компаньона, мистера Джона Брауна, осанистого и довольного, в распахнутой меховой шубе, под которой виднелся красивый сюртук. Его голос привлек внимание всего города к окну Питера Голдтуэйта и к пыльному чучелу, показавшемуся в нем.

— Послушайте, Питер, — закричал снова мистер Браун, — какой чертовщиной вы там занимаетесь, что я слышу такой грохот всякий раз, как прохожу мимо? Вы, вероятно, ремонтируете старый дом и делаете из него новый? А?

— Боюсь, что уже слишком поздно, мистер Браун, — отвечал Питер. — Если я сделаю новый, то он будет новым внутри и снаружи, от подвала до самого верха.

— Не лучше ли было бы передать это дело мне? — спросил мистер Браун многозначительно.

— Нет еще, — ответил Питер, поспешно закрывая окно, ибо с тех пор, как он был занят поисками сокровища, он не выносил, когда на него глазели.

Когда он отошел от окна, стыдясь своей внешней бедности, но гордясь тайным богатством, бывшим в его власти, высокомерная улыбка засияла на лице Питера, точь-в-точь как луч солнца, проникший сквозь пыльное стекло в его жалкую комнату. Он попытался придать своим чертам такое же выражение, какое было, вероятно, у его предка, когда тот торжествовал по поводу постройки прочного дома, который должен был стать жилищем для многих поколений его потомков. Но комната показалась очень уж темной для его глаз, ослепленных сверканием снега, и бесконечно унылой по сравнению с той веселой сценой, на которую он только что смотрел. Мелькнувшая перед его глазами картина улицы оставила в нем яркий отпечаток того, как мир веселился и процветал, поддерживая светские и деловые связи, в то время как он в одиночестве шел к своей цели, быть может призрачной, — шел путем, который большинство людей назвали бы безумием. Большое преимущество общественного образа жизни состоит в том, что при нем каждый человек может приспособить свои мысли к мыслям других людей и согласовать свое поведение с поведением ближних, с тем чтобы реже впадать в эксцентричность. Питер Голдтуэйт испытал действие этого правила, только выглянув в окно. Он на минуту усомнился, в самом ли деле существуют спрятанные сундуки с золотом и так ли уж умно будет разрушить дом только для того, чтобы убедиться, что их вовсе нет.