Эптон Синклер - Джунгли

Истина была теперь ясна Юргису. Он видел всю длинную цепь событий в их последовательности, видел, что стал жертвой ненасытных коршунов, вырывавших и пожиравших куски его мяса; извергов, терзавших и мучивших его, издевавшихся над ним, хохотавших ему в лицо. О господи, какой это ужас, какая чудовищная, гнусная, сатанинская подлость! Он и его близкие — беспомощные женщины и дети, неприспособленные, беззащитные и одинокие, — должны были бороться за свою жизнь против врагов, жаждущих их крови! Это первое сладкоречивое объявление, этот бойкий на язык, изворотливый агент! Эта ловушка добавочных платежей, процентов и всяких других начислений, о которых они и не подозревали и на которые никогда не пошли бы! А все уловки мясопромышленников — их повелителей, тиранов, правивших ими: временное закрытие фабрик и сокращение работы, неравномерность рабочих часов и жестокое «пришпоривание», понижение заработной платы и повышение цен! Безжалостность окружающей природы, жары и холода, дождя и снега; безжалостность города, страны, где они жили, ее непонятных законов и обычаев! Все эти обстоятельства помогали той фирме, которая наметила Юргиса и его семью себе в жертву и только выжидала удобного случая. Теперь, когда была совершена последняя гнусная несправедливость, удобный момент настал, и фирма безжалостно выбросила их на улицу, завладела их домом и продала его другим! Они ничего не могли сделать, они были связаны по рукам и ногам; закон был против них, и вся машина власти была к услугам их угнетателей. Стоило Юргису поднять против них руку, как он снова очутился бы в той клетке для диких зверей, откуда только что выбрался!

Встать и уйти значило бы признать свое поражение, оставить чужих владеть домом. И Юргис просидел бы под дождем долгие часы, прежде чем решиться на это, если бы не мысль о семье. Быть может, его ждет что-нибудь еще более страшное. И, встав на ноги, он побрел прочь, разбитый, с затуманенной головой.

До жилища Анели, находившегося за бойнями, было добрых две мили. Никогда еще это расстояние не казалось Юргису таким длинным; наконец, он увидел перед собой знакомую серую лачугу. Сердце его забилось быстрее. Он взбежал по ступенькам и начал колотить в дверь.

Старуха сама открыла ему. Ее всю свело от ревматизма с тех пор, как они виделись в последний раз, и ее пергаментно-желтое лицо было почти на уровне дверной ручки. Узнав Юргиса, она вздрогнула.

— Онна здесь? — задыхаясь, крикнул он.

— Да, — последовал ответ, — она здесь.

— Как… — начал Юргис и смолк, судорожно ухватившись за дверной косяк. Откуда-то изнутри донесся внезапный крик, дикий, страшный вопль страдания. Это был голос Онны.

На миг Юргис окаменел от страха; потом бросился мимо старухи в дом.

Он очутился в кухне, где вокруг печки жалось несколько бледных, испуганных женщин. Когда вошел Юргис, одна из них вскочила на ноги. Она была растрепана и необычайно худа; левая рука у нее была забинтована. Юргис с трудом узнал Марию. Прежде всего он оглянулся, ища Онну. Потом, не увидев ее, он посмотрел на женщин, ожидая, что они заговорят. Но они, оцепенев от страха, только молча глядели на него. И тут снова раздался пронзительный вопль. Он доносился откуда-то сверху, из глубины дома.

Юргис бросился к двери в комнату, распахнул ее и увидел приставную лестницу, которая вела к чердачному люку. Он был уже у нижней ступеньки, когда услышал за собой голос и увидел, что к нему бежит Мария.

Здоровой рукой она вцепилась ему в рукав и, задыхаясь, выкрикнула:

— Нет, нет, Юргис! Туда нельзя!

— Почему? — хрипло спросил он.

— Тебе нельзя наверх.

Недоумение и страх Юргиса удвоились.

— В чем дело? — крикнул он. — Что там такое?

Мария еще крепче ухватилась за него. Слыша наверху стоны и вопли Онны, он старался вырваться и подняться на чердак, не дожидаясь ответа.

— Не надо, не надо, — умоляла она его. — Юргис, тебе нельзя наверх! Это… ребенок.

— Ребенок? — опешив, повторил он. — Антанас?

Мария шепотом ответила:

— Новый.

У Юргиса подкосились ноги, и он ухватился за лестницу. Он смотрел на стоявшую перед ним женщину, как на привидение.

— Новый? — прошептал он. — Но ведь еще не время?!

Мария кивнула.

— Я знаю, — сказала она, — но так уж случилось.

Тут снова раздался крик Онны, от которого Юргис побледнел и скорчился, словно его ударили по лицу. Вопль перешел в протяжный стон, потом Юргис услышал всхлипывания своей жены:

— О господи, дай мне умереть, дай мне умереть!