Иво Чипико - Пауки

— Осудили меня, — кричит он пьяным голосом и стучит кулаком по столу, — а судья еще сказал: «В назидание другим!..» Они с писарем вместе на мне отыгрываются, а потом все, видишь ли, удивляются… Экое чудо! А почему не осудят газду Йово? Почему не осудили покойного газду Степана, который приплелся откуда-то из Боснии, и штаны-то на нем были похуже, чем у меня, а через несколько лет выстроил мельницу, скупил дома, и осталось после него земли — не обойти. Обездолил кое-кого, дети его и посейчас тем же промышляют, по его стопам пошли!.. Почему не осудили газду Николу? Все они богачами стали, а на чем? Кукурузой, брат, в голодные годы торговали, да всякой хозяйственной дребеденью… И вот живут себе преспокойно, все их уважают, судья с ними — как с родными братьями… Э, не глупы были наши старики, когда поговорку сложили: «Богатый — хорош, а пузатый — пригож!» Так-то оно и есть, ей-богу!

Марко ушел из города гол как сокол и решил с этого дня не давать никому под проценты, но при первой же оказии не выдержал.

— Не глупи! — сказал он Маше, когда она стала отговаривать его. — Что мне иначе делать с этими деньгами, а если кто решил зажилить… бог с ними, пускай грабят.

Раде застал Марко перед домом; он просиживал тут летом целые дни, если не уходил в город; сидел, уставившись в землю, и покуривал трубку; крестьяне на весь год снабжали его табаком, и все же в пути, в поле, на посиделках он неизменно одалживался у кого-нибудь табаком, чтобы набить свою трубку.

Раде вытащил бутылку с молоком и сказал:

— Прихвати, Марко, домой, при случае принесу чего получше… сейчас не такое время…

Марко встал и, приняв бутылку, спросил:

— А тебе чего-нибудь нужно, Раде?

— Пустяки, малость денег…

Марко поднял на него свои масленые зеленоватые глаза и сказал:

— Понимаешь, я решил больше никому не давать взаймы… Суд мне голову снес, и было бы за что?.. Какая мне сейчас от этого радость?

— Ненадолго, всего до святой Катерины, хотя бы несколько талеров, очень меня одолжишь…

Маша прервала их разговор; скинув с плеч вязанку дров, она поздоровалась с Раде.

— Ступай, Маша, погляди, где корова, как бы чего не нашкодила! — кинул ей Марко.

Когда Маша ушла, он украдкой взглянул на Раде и продолжал:

— Дороги денежки, брат Раде… и люди ненадежные стали, нельзя положиться… Ах, да, — словно спохватился он, — ты-то ведь честного рода… А сколько тебе нужно?

— Талеров десять…

— Хорошо! Говоришь, вернешь на святую Катерину?.. Дам я тебе, только знай, плета за талер.

— Воля твоя… нужно мне очень!

— Подожди!

Марко вошел в дом и плотно прикрыл за собою дверь. Оглянувшись по сторонам, вынул камень из стены у самого пола и достал из дыры крепко перевязанную наволочку, в которой хранились деньги. Отсчитал нужную сумму — часть в золоте, часть в серебре (бумажных денег он не хранил после того, как мыши изгрызли несколько кредиток), и снова вдвинул камень на место.

— Вот тебе деньги, Раде! — сказал он, выйдя во двор, еще раз внимательно пересчитал и положил Раде на ладонь. Потом, взглянув на него в упор своими прозрачными маслеными глазами, продолжал: — Бери… Полагаюсь на бога и на твою совесть!..

А когда Раде, спрятав деньги, направился к выходу, Марко, словно вспомнив что-то, крикнул ему вслед:

— Вспаши-ка мне несколько борозд, вон тут, перед домом: что тебе стоит, брат?

Маша следила за Раде и, забежав вперед, встретила его на дороге. Он был задумчив, невесел.

— Раде, милый… что с тобой? — отвлекая его от тяжелых дум, спросила Маша. — Давно мы с тобой не видались!

— Да ведь только что разговаривали, — спокойно ответил он.

— Такие встречи не в счет, а вот те… — Дрожа от возбуждения, она приблизила свое лицо к его губам. — Поцелуй меня, Раде! — попросила она и сама же ответила… — Не хочешь, не нужна тебе стала… Ты прав… Убей меня, Раде! Чуть я тебе не изменила! — Глаза ее наполнились слезами, горло судорожно сжалось, она умолкла.

— Чего плачешь? — озираясь, спросил Раде.

— Убей меня!

— Скажи, в чем дело?

— Стыдно мне, а так все равно… Но когда я подле тебя, жжет здесь…

— Говори!

— Чуть не обманула тебя, и с кем? С отцом Вране… совсем охмурил своими речами… чуть не уступила…

— Что ж! — отозвался Раде. — Он тоже мужчина!

Маша подняла голову и взглянула на Раде; ее полные слез глаза сверкнули на солнце.

— Неужели тебе безразлично? — с усилием проговорила она. Отвернулась и, задыхаясь от рыданий, пошла к дому. Сделав несколько шагов, остановилась, обернулась к нему.