Ливиу Ребряну - Ион

— Простите, Пинтя очень славный юноша… очень и очень…

Лаура догадалась, как ему, должно быть, больно от такого признания, и больше не упоминала про Пинтю, а когда Аурел спрашивал ее, она отвечала с убийственным безразличием, из чего можно было заключить, что ее сердце на веки вечные принадлежит одному ему…

Старики отнюдь не поощряли чувств Лауры. Перечитывая письма богослова, раз от разу все более пылкие, они подумали про себя, а потом высказали открыто, что писать так, как пишет Пинтя, может только очень хороший человек. Они полюбили его, не видав в глаза, и их симпатия к нему возрастала по мере того, как разгоралось пламя его страсти в письмах к Лауре.

— Хорошо, кабы вышло что-нибудь серьезное, — все чаще вздыхала мать.

— Э-э, господи, да это просто счастье заполучить такого замечательного зятя! — добавлял учитель, прищелкивая языком в знак величайшего удовольствия.

Подобные помыслы возмущали Лауру тем более, что родители высказывали их после долгих сетований на бедность, на неопределенность положения с домом, на бесконечные трудности жизни, на «материалистские времена»… Когда они доходили до «материалистских времен», девушка и вовсе сердилась, понимая, что ее разят ее же собственным оружием. Она плакала, сыпала проклятьями, запиралась в гостиной, находя утешение в том, что страдает ради Аурела, и еще сильнее влюблялась в него. Гиги, обожавшая сестру, оставалась сражаться с родителями, а истощив все доводы против богослова, тоже ударялась в слезы. Тогда Лаура звала ее к себе, и они, как плакальщицы, причитали вместе, потом смеялись над письмами Пинти и отводили душу в разговорах об Ауреле.

Восьмидесятое письмо, прибывшее через несколько дней после того, как Белчуг распекал Иона в церкви, Пинтя адресовал старикам и в нем просил навек руки их прелестной Лауры, с добавлением, что, в случае благоприятного ответа, он позволит себе явиться лично, чтобы услышать слово счастья из ее и их уст. Главная сенсация содержалась в постскриптуме, где говорилось:

«Считаю излишним напоминать, что материальные вопросы мне совершенно чужды и безразличны. Его преосвященство епископ назначил мне хороший приход в Сатмаре, и мы будем избавлены от насущных забот».

Это значило, что Пинтя желает взять Лауру без приданого.

— Наконец-то подвалило счастье! — воскликнул обрадованный Херделя. — В честь такой новости следует выпить. Что скажешь, женушка?

— Дай бог, в добрый час! — прослезилась она в избытке чувств помешивая токану [15] Токана — мясное или овощное блюдо с острой приправой. , томившуюся на огне. Учитель отыскал бутылку, ополоснул ее водой и с гордостью отправился к Авруму за ракией, а заодно и поделиться с ним великой радостью.

Лаура была настолько поражена письмом, что до самого ухода Хердели не могла выговорить слова. Но когда она опомнилась, ей вдруг представился Аурел, смотревший на нее с печальным укором. Глаза ее налились слезами, и она страдальчески воскликнула:

— Я не выйду замуж!.. Даже и не думайте, что я свяжу свою жизнь с таким…

Гиги только и ждала, когда Лаура откроет огонь, и тотчас пустилась объяснять матери, что такое замужество было бы непоправимым несчастьем, потому что Лаура ненавидит Пинтю, потому что Пинтя ниже Лауры…

Госпожа Херделя изумленно посмотрела на обеих. А когда поняла, рассвирепела, как тигрица.

— Вы что же думаете, вам так и позволят упустить счастье из рук?.. У вас только и заботы всякие глупости затевать да вольничать, нет чтобы подумать, каково нам перебиваться… Не нынче завтра и другую дурищу выдавать замуж… А приданое вы откуда возьмете?

— Вот еще, словно все люди такие, как Пинтя, только и смотрят на приданое! — живо возразила Гиги.

— Удивляюсь, и как вам не стыдно так нагло врать… Ну да, конечно, вы ведь не как люди, а как хрен на блюде… Воображаете, что кто порядочный посмотрит на ваши званые вечера и роскошничанье… Другая бы обеими руками ухватилась, мерзавка ты этакая, да еще благодарила бы господа, что счастье само свалилось! А у тебя одно кривлянье да баловство на уме… Нахалка и бесстыдница!

— Можешь оскорблять меня сколько угодно, но замуж я не выйду! — повторила Лаура со скорбным спокойствием мученицы, которое еще больше выводило из себя мать.

В соседней комнате Титу все так же рвал на себе волосы, чтобы исторгнуть из головы рифму. Вдруг он отчаянно рявкнул:

— Вы меня с ума сведете своим криком!.. Мне уже теперь ни днем, ни ночью нельзя работать… Вы губите мою будущность своим этим гвалтом!