Ливиу Ребряну - Ион

А Белчуг теперь жил да радовался. Новая церковь была заложена еще весной, как он и надеялся. За лето возвели стены и башню, и еще не успели зарядить осенние дожди, как уже ее покрыли блестящей жестью. Мечта всей его жизни сбывалась на глазах. Это был солидный успех, достигнутый благодаря его неустанным стараниям. От радости он и телесно как-то поздоровел: стал поплотнее, на щеках появилась краска… Но о Херделях и слышать не хотел. Он вычеркнул их из сердца, как будто вовсе не знался с ними. Только когда проходил мимо их дома, ненависть снова вспыхивала в нем от воспоминания о нанесенной ему обиде. Он ждал суда по делу об оскорблении, — тогда будет наказана и жена учителя, самого Херделю господь покарал так, что хуже быть не может.

Появление учителя удивило и возмутило его, однако он принял его с обычной своей улыбкой, сказав елейным тоном:

— Что такое, Захария? Как это ты пришел ко мне?

— Ладно, ладно, Ион, ладно уж, — стыдливо ответил Херделя.

Сначала они поговорили о новом учителе, которого Белчуг всячески расхваливал, хотя тот и не нравился ему, потому что был не так учтив, как это полагалось бы молодому человеку, ничем не блиставшему, только чуть получившемуся. Когда Херделя упомянул про дом, поп умолк, опустил глаза и стал грызть ногти.

— Что за спешка, Захария? — сказал он с мягкостью немного погодя. — Время терпит… Разве мы куда денемся из Припаса?

— Дело-то пустяковое, а меня от беспокойства избавишь…

— Если бы это зависело от одной моей воли, я бы не раздумывал, Захария, сам понимаешь… Но ведь участок церковный, ты же знаешь. Разве я могу раздавать церковное достояние?

— Захоти ты, Ион, церковь ведь…

— Повремени, Захария, поимей терпение!.. Ну что тебе за нужда, я же ничего не говорю, закрываю на это глаза… — возразил Белчуг и метнул на Херделю недобрый взгляд. — Я не могу обязываться… просто лишен возможности, брат Захария!

Прощаясь, оба улыбались, но в душе еще больше возненавидели друг друга. Священник мысленно говорил себе, что скорее подарит участок первому попавшемуся крестьянину, чем оставит его семье своих заклятых врагов. Херделя готов был размозжить ему голову за то, что он вздумал завладеть плодом его многолетних трудов.

Крещение развеяло все надежды на примирение. Хердели ждали, что Белчуг придет к ним с крестом и иорданской водой, как это принято по христианскому обычаю. Священник начал обход с другого конца села и к обеду был на Большой улице. Хердели видели, что он сперва зашел к примарю Флоре Танку, потом к Гланеташу, а затем, минуя их дом, к Мачедону Черчеташу и направился дальше…

— Так и не зайдет к нам, — в испуге проговорила г-жа Херделя.

Тут уже вся семья пришла в бурное негодование.

— Это просто неслыханно! — ахнул Титу. — Ни один порядочный священник и не помыслил бы о такой гнусности!

— Ну, теперь я ему не прощу! — закаивался взбешенный Херделя. — Не прощу и за гробом! Прямо сегодня же нажалуюсь на него в епископию… Хоть среди лета, а придет ко мне с крестом, окаянная его душа! Перед всеми ославлю его!

Он тотчас сел строчить жалобу. От гнева у него даже очки прыгали на носу. Г-жа Херделя и Титу с остервенением поносили Белчуга.

— Дайте, я сам с ним расправлюсь! — кричал Херделя из-за стола. — Он нам подгадил, ну и я сыграю с ним штуку, он меня будет помнить… И пусть только попробует притронуться к дому, я ему покажу, кто я! Пусть попробует, дохлятина! Запру, повешу замки, опечатаю, и пусть только посмеет войти без нас, пусть посмеет! Свинья собачья, помело!

«Ну жизнь! — подумал Титу, видя, сколько бед нависло над отцом, так что и не выкарабкаться. — Страшна жизнь и беспощадна!»

Он, очевидно, лишь теперь стал действительно понимать вечные терзанья и мелочные тревоги, которые заполняли жизнь родителей, переплетаясь, наслаиваясь, являясь нежданно-негаданно. Неиссякаемая и неколебимая их вера казалась ему героической и вместе с тем внушала острую жалость. Эта безропотная борьба, где на каждом шагу тебя ждут тернии, борьба без всякой передышки и без видимой цели, при тех же спотычках и тех же надеждах, страшила его. Перед ним вставал вопрос, что будет, если в один прекрасный день отец вдруг прозреет, постигнет всю тщету своих непомерных усилий?

В тоске простился он с ними, благоговейно, как беспорочным пастырям, поцеловал им руки. А они радовались, что сынок по-серьезному пускается в жизненный путь.

Повез его в Мэгуру Ион на своей каруце. Каруца была новая, кони добрые, недавно полученные от тестя. По дороге Ион с торжеством рассказал ему, как он одержал верх над Василе Бачу.