Ливиу Ребряну - Ион

— Не плачь, Ануца… Ты только мне в глаза смотри, а до других тебе и заботы нет!

Вечером, в постели, Ион выложил ей все свои жалобы, сказал, что она могла бы добром усовестить Василе, пускай он по-честному отдаст то, что пообещал тогда перед свидетелями. Ане лестно было, что он так верит в нее, но, думая о побоях, доставшихся ей от отца, она не надеялась, что сможет уломать его. Когда же Ион стал учить, как ей надо повести разговор, его уверенность передалась и ей, и она пообещалась пойти прямо с утра и, уж конечно, добиться толку.

Ана и вправду ушла чуть свет. Вера ее укрепилась, когда на улице ей попалась навстречу жена Мачедона Черчеташу с полным ведром.

Василе Бачу надевал ярмо на волов, намереваясь впрячь их в плуг. Увидя дочь, он безразлично спросил:

— Или прогнал тебя?

— Как так прогнал, папаня? — удивилась Ана и тут же стала говорить, как учил Ион, что за нужда привела ее.

Бачу с минуту таращил на нее глаза, потом, точно бык при виде красного, ринулся на нее с кулаками:

— Вы оба теперь задумали обобрать меня и пустить по миру?.. Ну постой, есть у меня управа на тебя, паскуда, постой!

Пока он схватился за кнут, Ана кинулась бежать, не успев и заплакать от боли, хотя левая щека у нее вся горела, а из носу текла кровь. Лишь недалеко от дому она опомнилась, и в голове у нее промелькнуло: «Да что же это… Ах ты, страх-то какой!»

Ион ждал ее на дворе, изведясь от нетерпения. Он еще издали увидел, как она шла скорыми шагами, поминутно вытирая нос рукавом.

— Он меня побил, Ионикэ, и слова не дал сказать! Смотри, в кровь избил! — залепетала Ана, словно прося об отмщении.

Ион вдруг почувствовал страшную тяжесть в затылке. Он смотрел на Ану холодными, пустыми глазами, точно видел перед собой какую-то враждебную силу. Кожа на скулах у него вот-вот, казалось, лопнет, жилы на висках надулись, как насосавшиеся пиявки. Недавние тревоги подсказывали ему, что во всем его злосчастье повинна эта женщина с окровавленной верхней губой, с униженным взглядом, возбуждающим чувство злобы. Руки и икры у него непроизвольно подергивались, ногти впивались в шершавые, грубые ладони. «Это она сговорилась с отцом обмануть меня!» — пронеслось у него в голове, и эта мысль отозвалась в нем такой болью, точно его ударили дубинкой.

И тут он с животной радостью размахнулся, сильно ударил ее по правой щеке, и тотчас же, тыльной стороной руки по левой. У Аны от боли вырвался такой пронзительный вопль, что Ион услышал, как задребезжали стекла в доме. Он полоснул ее прямо по глазам, смотревшим на него со страхом, хотя и сквозь страх в них еще светилась доброта… Оглушенная ударом, Ана упала на приспу и, согнувшись, закачалась всем телом, чтобы унять боль.

— И ты меня бьешь, Ионикэ! — простонала она. — И ты меня не жалеешь?

Ион сплюнул в ее сторону, уже остыв, и ушел в дом, потому что через дорогу во весь дух бежала к ним жена Мачедона Черчеташу, а у Херделей кто-то вроде бы вышел на галерею посмотреть, что случилось.

Ана всхлипывала, и ее огромный живот вздрагивал. Платок у нее сбился, волосы растрепались, а грудь разрывалась от плача. Все ее душевные помыслы о счастье канули в пучину горя, и она в ужасе спрашивала: «Господи, за какие грехи ты меня так тяжко наказываешь?»

Жена Мачедона Черчеташу села подле нее, поправила ей платок, погладила по щекам, мокрым от слез, и участливо сказала, стараясь успокоить ее:

— Молчи, голубушка! Молчи и терпи, нам, бабам, надо страдать, так уж бог велел… Молчи, знай молчи!

Голос у нее звучал такой лаской, что на душе у Аны потеплело. Она уткнулась лицом ей в колени и заплакала с облегчением, приговаривая, как в тот вечер, на свадьбе:

— Доля моя, доля!

Продолжая убеждать отца, Титу не хотел бездействовать, а принялся ходить по домам, приглашая всех крестьян, и с правом и без права голоса, на собрание в Армадию, где Виктор Грофшору должен был изложить свою программу. Близились выборы депутата, и в село зачастили патрули жандармов, дабы предотвратить беспорядки и агитаторство против государства. Титу это ничуть не смущало. Напротив, он был бы рад конфликту и даже аресту, воображая, что это докажет всему миру варварство венгерских властей и тем успешнее будет содействовать победе румынского кандидата. Он говорил крестьянам о венгерском иге, о национальном долге, о родном языке, но постоянно наталкивался на одни и те же ответы:

— Верно, барчук, так-то так… Да вот земли у нас нет, а податей много, и непосильные…