Ливиу Ребряну - Ион

— Что она говорит, а? — переспросил адвокат у Хердели и вышел, не дожидаясь разъяснений.

На галерее священник простился с учителем и тихонько сказал ему:

— Так я завтра зайду взять стол, Захария…

— Взять?.. Взять… да, да, — пролепетал Херделя.

— Вижу, твоя супруга не на шутку рассердилась, да ведь я тоже в крайности, мне как раз такой стол нужен. Ну, сервус, Захария!

Когда он вышел на улицу, его взгляд упал на Христа, который жалобно бился в муках на кресте. Белчуг перекрестился и прошел мимо ровным шагом, опустив глаза в землю, как и всегда; на душе у него было чувство глубокого удовлетворения, — наконец-то он преподал Херделям хороший урок, и по заслугам…

Лишь после его ухода учитель дал волю своему возмущению, хотя и не сказал домашним, что Белчуг намерен взять стол. Впрочем, он сам думал, что поп хотел только попугать их, не дойдет же он до такого бесстыдства.

Однако на другой день, когда он был в школе, а Титу еще спал, в дверь постучался Белчуг. Г-жа Херделя пошла открывать и увидела за спиной священника старого бородатого цыгана со шляпой в руке.

— Это за столом! — проговорил Белчуг, указывая на цыгана.

— Хорошо… хорошо… пожалуйста! — опешив, пробормотала г-жа Херделя.

Она принялась опоражнивать ящик стола, почти не соображая, что делает. Только руки у нее тряслись… Когда она стала задвигать на место пустой ящик, то вдруг опомнилась и, точно пробудясь от сна, спросила Белчуга:

— Что вы хотите делать со столом?

Священник стоял, прислонясь к косяку, и невинно улыбался.

— Да мы так договорились с Захарией, — покойно сказал он.

Госпожа Херделя заколебалась. Наступило короткое молчание. Белчуг вскинул глаза, увидел, что она идет прямо на него, и улыбка его мигом пропала.

— Проще сказать, пришел вещи у меня из дому растаскивать? — вскричала г-жа Херделя. — Вон отсюда, мошенник, не то шею тебе сверну! Вон, мерзавец!.. Ни стыда, ни совести у тебя нет! Разве попы так делают, свинья?! Уходи… уходи!.. Вон!..

Она кричала, как обезумелая, ища глазами, чем бы раскроить башку посягнувшему на ее мебель. Перепуганный Белчуг выскочил наружу, не вымолвив ни слова. Тут она завидела метлу и бросилась с ней на галерею, где стоял озадаченный цыган. Так как священник не попался ей под руку, она жиганула метлой цыгана, крича:

— Марш отсюда!.. Вон, разбойники!..

Цыган улепетнул в ворота, а г-жа Херделя все продолжала кричать, грозя метлой поспешно удалявшемуся священнику:

— Истукан!.. Я тебя научу добру, если ты у отца своего не выучился! Помело! Помело!

На крик выскочила Зенобия и с порога спросила:

— Чего это тут, госпожа учительша? Что с батюшкой?

— А чтоб его нечистая сила обморочила, мошенника! — бросила та в ответ с покрасневшими от ярости глазами, но уже поостыв.

Две недели после свадьбы душа Иона была полна гордым довольством. Он чувствовал себя счастливейшим человеком на свете. Каждый вечер держал совет с Гланеташу, Зенобией и Аной. Что купить на те деньги, которые набрали на свадьбе? Бычка-трехлетка? Имело бы смысл, вместе с телком-отъемышем, доставшимся в приданое Ане, года через два-три будет пара быков. Иону очень хотелось также прикупить и коня под пару, если хватит денег… А в то же время он был не прочь придержать деньги на случай, если подвернется подходящий земельный участок, — все прирост хозяйству… Такие разговоры поднимали его и радовали, потому что все поддакивали ему и подобострастничали, как перед хозяином.

Он и перед сельчанами старался выказать, какой вес ему придало богатство. По улице шел редким шагом, с развальцей. С людьми говорил степенно и все только про землю да про имущество. Ему казалось, что даже дома и сады теперь иначе глядят на него, — покорно и приветливо.

Вся природа оделась в праздничный наряд, словно в честь его победы. Весна, прекрасная, как и всегда, вступала в свои права. Деревья с налитыми почками, зелень, с каждым днем набирающая яркость и силу — точно волшебное одеяние, прикрывающее наготу из-желта-черной древней земли, — леса в коронах молодой листвы, острый, живительный и пьянящий запах испарений земли, веявший в воздухе, подобный здоровому дыханию богатыря, пробужденного от глубокого сна, — все это наполняло душу бодростью, новой молодостью и радостью жизни. По утрам по улице со скрипом тащились плуги, взбирались на вязкие откосы и потом целый день напролет бороздили пашни, подернутые зимней ржавью. Там и сям скотина с усердием щипала первую травку и, жуя, пускала слюну от удовольствия.