Алексей Будищев - С гор вода

— Надвинь на самые глаза шляпу, — делал ему перед зеркалом позу Петруша, — вот так. Спрячь нижнюю часть лица в шарф! Великолепно! Правда, Тарас, он похож теперь на парижского апаша? — справлялся он у Верхолетова.

Впрочем, и роль, возлагаемая на Гриньку, была не столь ответственна, по сравнению с ролями его сообщников. Он должен был стоять на часах против дома Лярских в то время, как Петруша и Верхолетов будут работать в самых недрах этого дома.

— И смотри в оба глаза, чтобы кто не вошел во двор, — учительски натаскивал пучеглазого Гриньку Петруша. — Слышал? Чтобы и мышь не проскочила!

— Н-да, — кивал тот подбородком, пуча наивные серые глаза.

— А если кто войдет во двор в то время, как мы будем… оперировать в дому, — подыскивал Петруша выражение, подходящее случаю. — Слышал? Ты тотчас же крикни совой! Слышал? Или лучше ему завыть шакалом? — озабоченно справился Петруша у Верхолетова.

Верхолетов склонил набок голову и свернул губы трубой, что всегда выражало у него недоумение и колебание.

— Гы-гы-гы, — вдруг прыснул Гринька, — я ни по-совину, ни по-шакальи кликать не умею! Гы-гы… — опять раскололся он.

Верхолетов поставил голову прямо и тоном приказания выговорил:

— Нет, пусть он просто свистнет резким металлическим свистом!

Приложив к губам два пальца, Гринька вдруг свистнул, и так зверски, что и Петруша и Верхолетов зажали уши.

— Это я умею… Гы-ы-и… — все радовался чему-то Гринька.

— Но тактично ли нам подражать агентам полицейского произвола, вот таким свистом? — опять озабоченно осведомился у Верхолетова Петруша.

— Отчего же? — хмуро пожал плечами Верхолетов. — Истолкуй это как военную хитрость ради торжества дела. Ведь наводнял же Наполеон Россию фальшивыми бумажками? Вспомни историю!

— Пожалуй, — пожал плечами и Петруша.

И все трое они, наконец, двинулись в путь. Гринька, видимо, на все происходившее смотрел, как на наивную забаву и игру, и по дороге с его губ то и дело срывался добродушный, какой-то телячий смешок:

— Гы-ы-и!

Но Петруша и Верхолетов были мрачно сосредоточены. В успех и безнаказанность предприятия они оба верили свято. Каких страхов можно ожидать от трех безоружных старух, одного попугая, одного кота и одной дряхлой таксы, зубы которой давно уже выкрошились от конфет? Нет, страха оба они не ощущали, но им было приятно сознавать, что вот и они оба что-то взяли от тяготы теперешней жизни и добровольно возложили на свои плечи. Они видели в себе героев, — это верно. Но они точно так же и прежде всего видели в себе и добровольную жертву, — это тоже совершенно справедливо.

«Мы не кисейные барышни, вот поглядите на нас, — с восторженными слезами в горле думал Петруша, — вот мы приняли на себя самую черную работу, как мусорщики, и не морщим лиц наших!»

— Ведь, правда, мы теперь не флёрдоранжевые бутоньерки, чтобы их чёрт побрал? — спрашивал он у Верхолетова вслух, и тот кривил губы в тяжкой усмешке, чувствуя под сердцем что-то огромное, придавливающее его, испепеляющее до ничтожества, почти до небытия. И поддакивал кивком подбородка.

— У-гу!

А Петруше как-то само собою приходило еще в голову, что недурно было бы, если бы им, всем троим, ради настоящего случая, была присвоена особая форма, таинственная, хотя и простенькая, и по которой посвященные могли бы признать в них именно то, что они собою в этот миг представляли.

«Если бы на всех нас были надеты простенькие черные куртки с бархатными отложными воротниками, — мечтал Петруша, — на плечах бархатный же квадратный погончик, вроде как у студентов-технологов, но обшитый кругом серебряным галуном и с серебряным же изображением на середине мертвой головы, как эмблемы мужества и непреклонной воли…»

И под эти грезы шагалось так легко, свободно и бесстрашно.

В трех шагах от дома Лярских все трое, однако, вдруг остановились и перевели дух.

Из мутного ли сумрака тихой захолустной улицы, с неба, или из-за неведомых пределов, — но на них будто что-то глянуло — страшное, дикое, лохматое, дышащее смертью, мраком и холодом.

По спинам всех троих скользнули будто мокрые змеи. Они даже замешкались было в нерешительности, вдруг ощущая жестокую окаменелость в мышцах. Но Верхолетову было стыдно сознаться в своих ощущениях Петруше. Точно так же и Петруша устыдился Верхолетова. А Гринька просто не умел разобраться в осадивших его чувствах, и по простоте душевной думал, что, может быть, такие ощущения всегда сопровождают самые интересные игры. Ведь страшно же ему было в детстве прятаться в темной комнате? А разве прятки неинтересная и плохая игра?