В 1767 году на пути из Памплоны в Мадрид мой кучер остановился пообедать в старинном кастильском городке; увидев, до чего он уныл и безлик, мне захотелось узнать его название. Как же я смеялся, когда мне сказали, что это и есть Агреда! Именно здесь святая безумная дева разродилась своим шедевром, который мне никогда не довелось бы прочитать, если бы не вмешательство господина де Кавалли. Старый священник указал мне на тот дом, где писала сестра Мария, родители и сестра которой тоже были святыми. Он сказал, что на самом деле Испания ходатайствовала перед Римом о канонизации ее наряду с преподобным Палафоксом [35] Епископ Хуан Палафокс-и-Мендоса (1600–1659), так же как Мария Агреда, не был канонизирован.
. Возможно, именно этот «Град Мистический» вдохновил отца Малагриду [36] Отец Габриэле Малагрида (1689–1761) — итальянский миссионер, автор сочинения «Жизнеописание достославной святой Анны», был сожжен по приговору португальской инквизиции.
на жизнеописание святой Анны, которое ему тоже продиктовал Святой Дух; но, должно быть, бедный иезуит претерпел мученичество из-за своего творения: это дает ему больше оснований быть возведенным в ранг святого, когда его орден возродится [37] Папа Климент XIV запретил орден иезуитов в 1773 году, а Папа Пий XII вновь восстановил его в 1814 году.
и вернет свое утраченное величие.
Прошло девять или десять дней, и у меня закончились деньги. Стражник спросил, куда ему пойти, чтобы пополнить мои запасы, я же лаконично ответил: «Никуда». Мое молчание не понравилось этому жадному и болтливому типу. Назавтра он сообщил, что трибунал присудил мне вспомоществование по пятьдесят сольдо в день и в качестве моего казначея он будет распоряжаться этими денежными средствами, как я ему прикажу, и помесячно давать мне отчет о тратах. Я велел ему дважды в неделю приносить мне «Gazette de Leide» [38] «Лейденская газета».
, но он сказал, что это запрещено. Этих пятидесяти сольдо хватало с лихвой, ибо теперь я физически не мог есть. Из-за страшной жары и скудного рациона я совсем обессилел. Лето было в разгаре, лучи солнца плавили свинец крыши, и я чувствовал себя, как если бы находился внутри раскаленного чана; по мне ручьями струился пот и стекал на пол по обе стороны кресла, в котором я сидел раздетый догола — так мне было легче.
Две недели я не испражнялся, а когда наконец проделал это, то думал, что умру от немыслимой боли. Оказалось, что в тюрьме я приобрел геморрой, от которого так и не смог никогда избавиться. Это наследство периодически напоминает мне о своем происхождении, но радости мне не прибавляет. Если медицина не в состоянии снабдить нас хорошими лекарствами, чтобы избавить от недугов, она по меньшей мере дает нам возможность приобрести их. В России к этой болезни относятся весьма серьезно, даже уважают тех, кто ею страдает. Страшный озноб, охвативший меня в тот же день, ясно указывал, что у меня лихорадка. Я остался в постели и назавтра, но ничего никому не сказал; когда на третий день стражник вторично увидел, что я не притронулся к обеду, он спросил меня о самочувствии; я же ответил, что все прекрасно. Тогда он с пафосом стал говорить о привилегиях, которыми пользуются узники в случае болезни, о том, что трибунал бесплатно посылает врача, лекарства и хирурга и что зря я не даю ему распоряжений, поскольку у него нет сомнений, что я болен. На это я ничего не ответил, но тремя часами позже он вернулся один, без спутников, со свечой в руке и в сопровождении особы с серьезным и значительным выражением лица, что незамедлительно выдало в нем врача.
Меня сжигала лихорадка, вот уже третий день она горячила мне кровь. Лекарь стал задавать мне вопросы, на это я ответил, что с врачом и исповедником привык говорить только с глазу на глаз. Тогда он велел стражнику удалиться, но поскольку тот наотрез отказался, врач ушел вместе с ним, предварительно сообщив мне, что я нахожусь на грани смерти. Именно этого я страстно желал, поскольку не хотел больше жить. К тому же я испытывал некоторое удовлетворение оттого, что своими действиями смогу продемонстрировать жестокосердным извергам, заключившим меня в эту тюрьму, всю бесчеловечность их поведения.
Четыре часа спустя послышался лязг засовов, и я увидел того же самого врача, который на сей раз сам нес свечу, а стражник остался за дверью. Я совсем обессилел и наслаждался полным покоем. Когда человек по-настоящему болен, его не терзают тревоги. Я испытал истинное удовлетворение, увидев, что стражник остался снаружи, ибо не мог выносить присутствия этого человека с того момента, когда он объяснял мне назначение железного ошейника.
Читать дальше