Фрэнк Норрис - Спрут

— Отлично! — пробормотал он. — Пошло-таки дело!

Как ни странно, Остерман тоже отказался танцевать. Неделю назад он вернулся из Лос-Анджелеса, лопаясь от важности, — уж очень ответственна была возложенная на него миссия. Ему сопутствовала удача. С Дисброу все улажено. Ему ужасно хотелось покрасоваться перед другими в роли опытного политика, ловкача. Члены комитета должны были понять, с кем имеют дело. Он успел забыть впечатление, которое произвел в начале вечера, явившись в умопомрачительном костюме. Сейчас его лицо клоуна, с медно-красными щеками, оттопыренными ушами и горизонтальной прорезью рта носило печать глубокомыслия. Резкие морщины на лбу с большими залысинами говорили о том, что перед вами находится человек ответственный. Он затащил Энникстера в одно из пустующих стойл и начал плавно, во всех подробностях пересказывать ему то, что уже доложил комитету вкратце.

— Мне удалось… я долго темнил… наметил план… выжидал…

Но Энникстер не пожелал его слушать.

— А ну тебя с твоими кознями! В сбруйной нас ждет крюшон. Не успеешь выпить, как у тебя вся лысина зарастет. Давай-ка сколотим теплую компанию и сотворим благо.

Они двинулись вдоль стены, бочком обходя танцующих, прихватив по дороге Карахера, Дайка, Хувена и старого Бродерсона. Войдя в сбруйную, Энникстер закрыл дверь на засов.

— Пусть они себе там веселятся, — сказал он, — а тут у нас одна сиротка скучает в одиночестве.

Он начал черпаком разливать крюшон по чашам. Остерман предложил тост за Кьен-Сабе и за Грандиозный амбар. Все молча выпили. Старый Бродерсон, поставив свою чашу на стол, погладил длинную бороду и сказал:

— Это… это, надо сказать… просто великолепно. Помню, как я пил раз крюшон на рождество в восемьдесят третьем году… или нет, пожалуй, в восемьдесят четвертом… во всяком случае, тот крюшон… дело было в Юкайе… точно, это было в восемьдесят третьем. — И он понес какую-то ерунду, не в силах остановить словоизвержения, безнадежно путаясь в ненужных подробностях, и в конце концов окончательно зашел в тупик и смолк, чего, впрочем, никто даже не заметил.

— Сам-то я непьющий, — сказал Дайк, — но если это зелье хорошенько разбавить водой, то, пожалуй, дочке оно не повредит. Она примет его за лимонад.

Он уже смешал было стаканчик для Сидни, но в последний момент передумал.

— А шартреза-то все-таки не хватает, — сообщил Карахер, угрюмо взглянув на Энникстера. Тот мгновенно вскипел.

— Чушь какая! Кому знать, как не мне! В один крюшон шартрез идет, а в другой — нет!

Но тут Хувен, как нельзя кстати, вылез с удачным тостом.

— Gesundheit! [8] Ваше здоровье! (нем.) — воскликнул он, поднимая вторую чашу и осушив ее до дна; потом поставил чашу на стол и глубоко вздохнул.- Ach, Gott! [9] О Господи! (нем.) — воскликнул он. — Эта шертов крюшон как хороший удобрений, правда я говорил?

Удобрение! Это было встречено оглушительным хохотом.

— Хорошо подметил, Бисмарк! — воскликнул Энникстер.

Острота имела большой успех. С этой минуты крюшон не называли иначе как «удобрением». Остерман, выплеснув подонки из своей чаши на пол, уверял, будто видит, как тут же начала всходить пшеница. Вдруг он обратился к старому Бродерсону:

— Видите, я лысый — верно? А хотите знать, как я волосы потерял? Только обещайте, что не станете донимать меня расспросами, и я вам расскажу. Дайте честное слово.

— А, что такое? Что… что… не понимаю. Это волосы-то? Да, обещаю. Ну, так как же вы их потеряли?

— Мне их отгрызли!

Собеседник ошарашенно вытаращил глаза и даже рот разинул. Все загалдели, и старый Бродерсон, вообразив, что и он причастен к забавной шутке, ухмылялся в бороду и покачивал головой. Вдруг лицо его стало серьезным — словно что-то его вдруг осенило. Он спросил:

— Так-то оно так… только… только… все-таки, чем это их отгрызли?

— Ага! — закричал Остерман. — Вот этого-то вы как раз и обещались не спрашивать.

Все покатились со смеху. Карахер, держась за бока, спиной упирался в дверь, Хувен же, не успевавший за разговором, переводил беспомощный взгляд с одного на другого, воображая, что все еще смеются над его удачной фразой.

— Удобрений, а? Хорош шутка, правда?

За криками и смехом они сразу не услышали, что кто-то настойчиво стучится в дверь. Первым обратил на это внимание Дайк и сразу же сказал Энникстеру. Тот, кляня незваного гостя, отодвинул засов и распахнул дверь. Моментально он переменил тон.

— Да это же Пресли! Ну, входи же, входи.