Фрэнк Норрис - Спрут

Хилма поставила медный подойник на бочку и быстро обернулась.

— А, доброе утро, сэр! — И непроизвольно поднесла руку к голове, словно хотела отдать честь.

— Ну, — нерешительно начал Энникстер, — как вы тут управляетесь?

— Прекрасно. Нынче совсем мало работы. Мы откинули творог уже несколько часов назад, а теперь положили его под пресс. Сейчас я навожу тут чистоту. Взгляните на мои посудины. Что твое зеркало, правда? А медные подойники! Они у меня просто горят! Загляните в любой уголок — нигде ни пылинки! Я люблю чистоту, особенно в молочной. Здесь я хозяйничаю, и уж у меня и пол этот цементный, и маслобойки, и сепараторы, ну и, конечно, бидоны и котлы просто блестят. Молоко должно быть такое свежее, чтоб его можно было давать грудному младенцу, и воздух здесь должен быть чистый, и солнца много-премного. Чтоб во все окошки весь день светило и кругом все сверкало. Знаете, когда солнце садится, мне всегда становится грустно, верите ли, самую малость грустно. Вам смешно? Я хотела бы, чтоб всегда было светло. А когда день выдается мрачный, облачный, мне делается так грустно, будто меня покинул лучший друг. Странно, правда? Совсем еще недавно — мне уж шестнадцать лет было, а то и больше, — маме приходилось сидеть подле меня на кровати, пока я не засну. Я боялась темноты. Да и теперь это со мной бывает. Можете себе представить! А мне ведь уже девятнадцать минуло — совсем взрослая.

— Боялись темноты, вот как? — переспросил Энникстер, лишь бы что-нибудь сказать. — А чего, собственно? Привидений?

— Н-нет! Сама не знаю. Я люблю свет, люблю… — Она глубоко вздохнула, повернулась к окну и, вытянув вперед розовый пальчик, закончила: — солнце! Ах, как я люблю солнце! Знаете что — положите руку вот сюда, на бочку — вот так. Тепло, правда? И приятно! А вам разве не нравится смотреть, как солнышко светит в окна, на солнечные столбы, в которых кружатся и блестят пылинки? Мне кажется, где много солнца, там люди должны быть хорошими. Только злым людям по душе темнота. И злые дела все замышляются и совершаются в темноте, я так думаю, по крайней мере. Поэтому, наверное, я не люблю ничего таинственного, ничего такого, что не могу видеть, того, что происходит в темноте. — Она наморщила нос, выражая этим отвращение. — Я просто ненавижу все таинственное. Оттого и боюсь темноты, или, вернее сказать, боялась. Мне неприятно думать, что вокруг происходит что-то такое, чего я не могу видеть, понять или объяснить.

Хилма перескакивала с предмета на предмет, без умолку болтала просто ради удовольствия высказать свои мысли, наивно воображая, что другим они так же интересны, как ей самой. Забывая о том, что давно стала взрослой, она оставалась большим ребенком, по-детски интересовалась всем, что непосредственно окружало ее, была прямодушной, откровенной, бесхитростной. Болтая, она продолжала работать: мыла бидоны горячей водой с содой, начищала до блеска и ставила на бочку, где их тотчас обливало горячим светом осеннее солнце.

Слушая девушку, Энникстер то и дело искоса поглядывал на нее, любуясь ее восхитительной свежестью, ее юной красотой. Неловкость, которую он обычно испытывал в присутствии женщин, постепенно исчезала. Искренность и непринужденность Хилмы придавали ему уверенности. «А что, если поцеловать ее? — подумал он. — Как бы она к этому отнеслась?» И тут же в душу ему закралось подозрение. Не пытается ли она навести его на эту мысль? Кто их, женщин, разберет? Потому она и трещит без умолку, старается задержать его, дает ему, так сказать, шанс. Так! Что ж, пусть смотрит в оба, а то он этим шансом воспользуется.

— Ах, чуть не забыла! — воскликнула вдруг Хилма. — Я давно хотела показать вам новый пресс! Тот, который вы еще в прошлом месяце купили, по моей просьбе. Помните? Вот он. Поглядите, как работает. Вот сюда наливается заквашенное молоко, потом крышка завинчивается — вот так, а затем вы нажимаете на рычаг.

Она взялась за рычаг обеими руками, налегла на него всем телом, так что полные обнаженные руки напряглись от усилия, и уперлась в стенку узкой ножкой в туфельке с блестящей стальной пряжкой.

— Не так-то это легко, — сказала она, тяжело дыша и глядя на него с улыбкой. — Но какой прекрасный пресс! Как раз такой нам и нужен.

— А где, — Энникстер слегка откашлялся, — вы храните сыр и масло? — «По всей вероятности в подполье», — подумал он.

— В подполье, — сказала Хилма. — Вот здесь. — Она приподняла крышку подполья в дальнем конце комнаты. — Хотите поглядеть? Пожалуйте сюда, я покажу.