Фрэнк Норрис - Спрут

— То было прошлой осенью, — возразил клерк.

Наступило молчание. Дайк смотрел на служащего с подозрением. Затем, приободрившись, сказал:

— А вы все-таки взгляните. Увидите, что я прав.

Берман, подойдя к ним, любезно поздоровался за руку с бывшим машинистом.

— Чем-нибудь могу быть вам полезен, мистер Дайк?

Дайк объяснил в чем дело. Когда он замолчал, клерк, обратившись к Берману, сказал почтительно:

— Наш обычный тариф на провоз хмеля — пять центов с фунта.

— Совершенно правильно, — сказал Берман, подумав, — он прав, мистер Дайк, тариф — пять центов.

Клерк достал справочник, напечатанный на желтой бумаге, и протянул его Дайку. Вверху было выведено крупными буквами: «Тарифная сетка № 8», а пониже шла заключенная в скобки надпись помельче: «Аннулирует № 7 от 1 августа».

— Убедитесь сами, — сказал Берман, указывая пальцем на столбец, помеченный «разное».

«Нижеуказанный тариф на перевозку хмеля целыми вагонами устанавливается с 1 июня и остается в силе до замены его новым тарифом. Тариф на груз, отправляемый дальше Стоктона, может быть изменен в зависимости от договора, заключенного с владельцами транспортных судов, следующих от указанного пункта».

В таблице, напечатанной ниже, Дайк прочел, что такса за провоз хмеля от Боннвиля или Гвадалахары до Сан-Франциско устанавливается в пять центов.

На мгновение Дайк растерялся. Затем до него дошло. Дорога повысила тариф на хмель с двух центов до пяти.

Высчитывая прибыль, которую он может получить на свое скромное капиталовложение и за свой труд, Дайк исходил из того, что провоз обойдется ему в два цента за фунт. Он заключил договор и должен был доставить хмель покупателю. Он был связан договором. Новый тариф поглощал всю его прибыль до последнего цента. Он был разорен.

— Вы что, шутки вздумали шутить? — взорвался он. — Вы пообещали мне тариф — два цента. На этом основании я и заключил сделку. Как это понимать?

Берман и клерк, стоя по другую сторону прилавка, смотрели на него.

— Пять центов, — твердо повторил клерк.

— Но ведь я же разорюсь! — вскричал Дайк. — Ясно это вам? Я не заработаю и доллара. Да что там — заработаю! Я останусь кругом в долгах, это… это… Да вы меня по миру пустите! Это хоть вам понятно? Вы меня до нитки обираете.

Клерк пожал плечами.

— Мы не принуждаем вас отправлять груз. Поступайте как вам угодно. Тариф — пять центов.

— Но, черт вас побери, у меня ведь договор! Что я теперь буду делать? Ведь вы сказали мне… обещали, что тариф будет два цента!

— Простите, что-то не припомню, — отвечал клерк. — И ничего об этом не знаю. Вот, что хмель поднялся в цене, это я знаю. Посевы хмеля в Германии погибли, в штате Нью-Йорк он совсем не уродился. Цена на хмель поднялась почти до одного доллара. Вы что, думаете, мы этого не знаем? А, мистер Дайк?

— Да вам-то что? Какое вы имеете отношение к ценам на хмель?

— А вот такое, — отвечал клерк, заговорив вдруг враждебно и вызывающе. — Тариф был повышен в соответствии с ценой. Мы не станем гонять взад-вперед наши вагоны за здорово живешь. Мне было приказано повысить тариф па ваш товар до пяти центов, и, по-моему, вы еще легко отделались.

Дайк остолбенел. На какой-то миг наглость клерка даже восхитила его. Он забыл, что все это имеет к нему непосредственное отношение.

— Боже милостивый! — бормотал он, — боже милостивый! Что же дальше-то будет? Может, вы поделитесь со мной, на чем основан ваш тариф? — с сарказмом спросил он и вдруг заорал в бешенстве. — Какие-такие у вас правила? Какие основания?

Услышав это, Берман, не принимавший участия в их споре, резко подался вперед. Впервые Дайк увидел, как лицо Бермана наливается яростью, как на нем проступает ненависть и пренебрежение к фермерскому сословию, с которым он вел борьбу.

— Да, я хочу знать ваши правила! Чем вы руководствуетесь? — не унимался Дайк, повернувшись к Берману.

На что Берман ответил, сопровождая каждое слово ударом указательного пальца по прилавку:

— Что можем выжать, то и берем!

Дайк сделал шаг назад и ухватился за прилавок, чтобы сохранить равновесие. Он почувствовал, что у его кровь отхлынула от лица, а сердце налилось свинцом и отказывается работать.

События последнего времени промелькнули перед его мысленным взором, и он отчетливо увидел грозящие ему последствия. В свой хмельник он вколотил все сбережения до последнего цента. Более того, уверенный в успехе, намереваясь и дальше развивать дело, он занял под него деньги — и у кого? У того же Бермана. И вдобавок заложил ему свой домик. Если он не уплатит долг в срок, Берман все заберет себе. Железная дорога не только заграбастает его прибыль до последнего цента, но и приберет к рукам его домик. Пустит его по миру. Что будет тогда с его матерью и малявкой? С его дочкой, которой он мечтал дать хорошее образование и воспитание? Целый год он рассказывал каждому встречному и поперечному о своем намерении! Весь Боннвиль знает об этом. Теперь он станет всеобщим посмешищем! Ишь ты! Рабочий, сделавшийся фермером! То-то будет смеху! Эк сморозил! Вообразил, что сумеет увильнуть от железной дороги! Дайк вспомнил, как когда-то говаривал, что исполинский Трест пренебрежет его крохотным дельцем, сочтя ниже своего достоинства заглатывать такую мелкую рыбешку. И надо же! Как пальцем в небо попал!