Исаак Башевис-Зингер - Пена

— Рашель согласится на развод?

Столик стукнул один раз: да.

— Циреле выйдет за меня?

Столик будто на секунду задумался. Два удара: нет.

— Отец еще жив?

Нет.

— А мама?

Столик не ответил.

Макс не знал, о чем еще спросить. Его родители умерли почти сразу один за другим. Почему же столик про отца ответил, а про маму — нет? Другие рвались задать вопрос, а Макс уже устал держать ладони на столешнице. Он отодвинулся вместе со стулом, поднялся и отошел в сторону.

Потом столик убрали, и фокусница, как Макс мысленно назвал девушку в черном, заговорила голосом, совершенно не подходящим ее хрупкой фигуре, то ли высоким мужским, то ли низким женским. Она говорила на слишком хорошем, аристократическом польском, который Макс понимал с трудом. Девушка рассказывала о ком-то, повторяла чье-то необычное, наверно, иностранное имя, передавала приветы от умерших. Они, духи этих умерших, объясняли, кто они, упоминали разные места и даты, сообщали, что с ними произошло, после того как они покинули этот свет. Вдруг гости начали перешептываться. Из темноты показалось нечто, похожее на перчатку или гипсовую ладонь. На полу стояла какая-то посудина. Рука медленно подплыла и нырнула в нее, потом снова поднялась и двинулась обратно. Макс вытаращил глаза. Что за наваждение? Чья это рука, почему она парит в воздухе? Он напряг зрение, но, кроме ладони, не увидел ничего. Слышались шорох и тихие вздохи. У него на глазах свершается чудо или он спит? Макс хотел спросить, что происходит, но не успел и рта раскрыть, как его дернули за рукав — знак, чтобы он молчал. А чудеса продолжались. Невесть откуда появилась труба и протяжно загудела, как бараний рог на празднике в синагоге. Хотя в комнате было темно, труба ярко сверкала. Потом зазвенела мандолина, и вдруг громовой голос возвестил: «Артуро здесь и хочет говорить с вами!..»

Макс потом сам не мог объяснить, как он пришел в такое состояние. Он не плакал, но все лицо стало мокрым, будто в него плеснули водой. Зыбкий образ возник из темноты и заговорил. Он говорил по-польски, но от волнения Макс даже не вспомнил, что его сын знал только испанский. «Папа, я скучаю по тебе, — твердил Артуро. — Папа, я не умер, я жив… Я здесь, рядом… Папа, я знаю, что тебе пришлось пережить… Я встретил тут дедушку с бабушкой, мы вместе просим за тебя Всевышнего… Я по-прежнему твой сын, я по тебе тоскую… Мы все время тебя вспоминаем… Не грусти обо мне… Я счастлив там, где я сейчас… Скоро мама присоединится к нам, но у тебя еще много важных дел на планете Земля… Помни, я с тобой… Папа, слушайся пана Школьникова, делай все, что он скажет… Мы здесь очень любим его и уважаем. Он дает нам возможность общаться с близкими. Прости, папа, мне пора, но я вернусь. Привет тебе от всей нашей родни…»

И образ растаял. «Это Артуро, это он! — кричал кто-то у Макса внутри. — Господи, я разговаривал с сыном… Если бы Рашель знала!..» На похоронах Макс не плакал, но сейчас по лицу обильно текли слезы, и он не пытался их сдержать… В тот вечер происходило еще много необычного, но Макс уже ничего не замечал. Он будто опьянел. Ноги дрожали. Макс нащупал рукой спинку стула и рухнул на сиденье. Силы оставили его, Максу казалось, что сейчас он потеряет сознание. В глазах мелькали разноцветные искры, стены качались. Он почти оглох, слышал какие-то слова, но не понимал их смысла. Чувствовал, что стул вместе с ним куда-то проваливается, погружается в бездонную трясину. Подумал: «Наверно, это смерть…»

Загорелся свет, будто какая-то сила услышала эту мысль и попыталась вернуть Макса к жизни. Свет был красный, такой иногда зажигают в доме, где лежит больной корью ребенок. Макс увидел лица, мужские, женские. «Фокусница» сидела, откинув голову на спинку стула, а двое мужчин поддерживали девушку под руки. Одна из женщин подняла с полу ведерко. Раздались удивленные восклицания. В посудине был разогретый парафин, и рука призрака, или кто он там, оставила на нем отпечаток. Все по очереди заглянули в ведерко. Неужели это ладонь Артуро? Да, очень похоже. Макс достал платок и вытер лицо. Рубашка промокла, по спине катились холодные капли. Макс чувствовал себя как выжатый лимон, все, что он увидел, потрясло его до глубины души. Эх, если бы здесь была Рашель! Он собирался с ней развестись, но все-таки хотел бы поделиться с ней событиями сегодняшнего вечера. Макс видел Артуро, слышал его голос. «Три рубля маловато будет, — решил он. — Десятку дам». Он нащупал в жилете влажный банкнот, вытащил из внутреннего кармана мокрый бумажник. Рубашка, жилет, подкладка пиджака — все насквозь пропиталось потом.