Исаак Башевис-Зингер - Пена

Он целовал ее в лоб, в шею, в губы. Только одного он так и не смог от нее добиться: чтобы она поехала с ним в гостиницу.

— Ты же сам меня за это презришь, — сказала Циреле.

Ничего себе словечко — «презришь»! Одно из тех, которые Макс совсем забыл, живя за границей. Оно напомнило ему Рашков, деда с бабкой, меламеда Фишеле. При всей своей просвещенности Циреле иногда говорила точь-в-точь как ее отец-раввин. Рассуждая о революции, народных массах и пролетариате, вставляла стихи Торы. Зато Циреле даже тихонько напела Максу песенку из еврейского театра, которая заканчивалась так:

В Лазенках им попалось кафе. Макс заказал себе картошку с простоквашей. Циреле от картошки отказалась, потому что ее варили в трефном горшке, но выпила простокваши с коржиком. Два часа пролетели незаметно. По дороге домой дрожки на резине остановились возле кондитерской, и Макс купил для Циреле бонбоньерку. Хотел еще подарить девушке десять рублей, но она не взяла. Сказала: «Только когда, даст бог, поженимся».

У Макса екнуло сердце. Юная девушка любит его и готова стать его женой. Но это краденая любовь, она добыта мошенничеством и обманом…

Когда Циреле вышла на Гнойной и попрощалась с Максом за руку, было уже двадцать минут седьмого. После кафе в парке Макс остался голоден. Поколебался немного, идти на сеанс к Школьникову или не стоит. Он упомянул его при Циреле. Оказалось, она слышала про этого колдуна. К нему приходят, чтобы он помог найти вора, или краденое, или потерянное украшение. А еще он показывает в черном зеркале мужей, которые бросили жен. Циреле сказала, что, насколько ей известно, этот Школьников до сих пор ни разу не нашел ни пропавшей вещи, ни сбежавшего мужа. Все это суеверия, фанатизм и шарлатанство. А что касается мертвых, то они гниют себе в могилах и ни с кем не разговаривают…

Как бы то ни было, сперва надо поесть, а то на голодный желудок даже с мертвыми не побеседуешь как следует… Еще раньше Макс приметил во дворе на Гнойной какое-то заведение, то ли столовую, то ли шинок. Вошел, заказал рубленую печенку, картошку с подливой, четверть цыпленка, кружку пива и принялся за еду. Макс был вполне согласен с Циреле, что Школьников просто выманивает деньги у наивных людей, но пойти сегодня вечером все равно некуда. Уже давно Макс заметил, что, сколько бы у мужчины ни было любовниц, в какие бы авантюры он ни пускался, вечером он чаще всего остается один. Ну, разве что у него семья, жена и дети. Чем эти школьниковские мракобесы хуже театра или кабаре? И потом, может, и правда «телеграммы», которые Макс мысленно шлет Рашели, помогут ослабить ее магнетизм или как это называется. Макс допил пиво, взглянул на часы, подозвал официанта и расплатился. Взял дрожки и поехал на Длугую. «Хоть какое-то развлечение, — думал он. — Всяко лучше, чем одному где-нибудь болтаться». Он опять ехал мимо Железных ворот, по Пшеходной, по Банковской площади (банк уже был закрыт, перед ним стоял охранник), по Рымарской и по Тломацке, где находится немецкая синагога, украшенная менорой [64] Менора — семиствольный масляный светильник, находившийся в Иерусалимском храме. Один из символов иудаизма и еврейского народа. и увенчанная куполом. Много лет назад Макс однажды захотел проникнуть в это здание, совсем не похожее на синагогу в Рашкове, но служка в маленькой шелковой ермолке его не впустил. Попытавшись прорваться силой, Макс даже получил удар ремнем. Сейчас там играли свадьбу. В меноре сияли электрические лампы, перед синагогой ждали кареты. Изнутри доносились звуки органа. «Неужели кто-то еще верит в женскую честность? — В Максе вновь проснулся повеса. — Но ничего не поделаешь, без них мир вымрет». На углу Налевок и Длугой Макс увидел тюрьму под названием Арсенал — черная башня, в зарешеченных окнах горит тусклый свет. Не один год Максу снилось, что он сидит в этой тюрьме. Будто кто-то оклеветал его, написал донос, что-то о фальшивых деньгах, о какой-то женщине, об убийстве. В Аргентине, увидев этот сон, он успокаивал себя, что ему все равно не судьба вернуться в Варшаву. И вот он здесь. И если споткнется, совершит ошибку, сон может сбыться. Макс припомнил польскую пословицу: кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Очень мудрая пословица…

Вот и дом Бернарда Школьникова. Макс выпрыгнул из дрожек. Вечером улица выглядела еще более мрачной и убогой, чем утром. На лестнице было совершенно темно. Макс медленно взбирался по ступеням, зажигая спичку за спичкой. Воняло свиным салом и еще чем-то прогорклым и затхлым. Из-за дверей слышались сдавленные крики, ругань и собачий лай. Несмотря на блатное прошлое, Макс так и не привык к гоям и их обычаям. Он ни разу в жизни не пробовал свинины. Якшался с польскими девками, но ни о какой любви и речи быть не могло. Ему даже разговаривать с ними было противно. Макс любил вкусно поесть, а потомки Исава — крепко выпить. Его тянуло на разврат, а их — на убийство. Он фантазировал о кражах, они — о грабежах. Как ни странно, Макс избегал всякого насилия. Он подавал беднякам милостыню и даже искал справедливости, хотя и на свой лад. И знал, что за все прегрешения придется держать ответ. Когда над ним нависала опасность, он сразу вспоминал о Боге…