Уильям Фолкнер - Рассказы

Она даже не присела к столу. Стоя возле бюро, при свече, которую я держал, она писала твердой рукой, ровно и немногословно. Потом подписалась, но не складывала бумагу и дала чернилам подсохнуть, пока не пришел Люций.

— Эб Сноупс говорил, будто мистер Форрест в Джефферсоне, — сказала она Люцию. — Разыщи его, скажи, что я жду его утром к завтраку и чтобы он привез этого молодого человека.

Она была знакома с генералом Форрестом еще в Мемфисе, до того, как он стал генералом. Он вел дела с торговой фирмой деда Милларда и иногда приезжал посидеть с дедом на веранде, а иногда у них ужинал.

— Можешь сказать, что у меня припасено для него шесть захваченных у янки лошадей, — добавила бабушка. — И не бойся ни воров, ни солдат. Разве у тебя не стоит на бумаге моя подпись?

— Я их и не боюсь, — сказал Люций. — Ну, а если эти янки…

— Понятно, — сказала бабушка. — Ха, совсем забыла. Ты ведь все дожидался янки, а? Но те, сегодня утром, кажется, так заботились о своей свободе, что даже не имели времени поговорить о твоей. Ступай-ка, — сказала она. — Неужели ты думаешь, что какой-нибудь янки осмелится на то, на что не осмелится ни один солдат-южанин, даже бродяга? А вы отправляйтесь спать, — сказала она нам.

Мы улеглись вдвоем на тюфяк Ринго. Мы слышали топот мула, на котором уехал Люций. Потом мы снова услышали топот мула и сначала даже не поняли, что спали и мул уже возвращается, а луна клонится к западу, и кузина Мелисандра с Филадельфией ушли из сада туда, где Филадельфии будет удобнее спать, чем на твердой, впивающейся в спину калитке, закрыв фартуком голову, или где хотя бы будет потише. Потом мы услышали, как Люций ощупью карабкается по лестнице, но так и не услышали приближения бабушки, потому что она уже была на верхней площадке и говорила Люцию, чтоб он не так уж старался не шуметь.

— Говори, — сказала она. — Я не сплю, но по губам читать не умею, особенно в темноте.

— Генерал Форрест передают с почтением привет, — доложил Люций, — но сегодня утром к завтраку быть не смогут, потому им надо как раз в это время задать трепку генералу Смиту [62]у развилки Толлэхетчи. Если они не уйдут чересчур далеко в другую сторону, когда покончат с генералом Смитом, то с радостью примут ваше приглашение, будучи здесь по соседству. И потом они сказали: «Какой молодой человек?»

Бабушка так долго молчала, что можно было сосчитать до пяти. Потом она спросила:

— Что?

— Он говорит: «Какой молодой человек?»

Тут уж можно было сосчитать до десяти. Мы слышали только, как дышит Люций. Бабушка спросила:

— Ты вытер насухо мула?

— Да, мэм.

— Отвел его назад на выгон?

— Да, мэм.

— Тогда ступай спать, — сказала бабушка. — И вы тоже, — сказала она нам.

Генерал Форрест выяснил, какой молодой человек. В этот раз мы тоже не заметили, что спали, однако тут уж был не какой-нибудь один мул. Солнце еще всходило, когда мы услышали голос бабушки и спросонок добрались до окна, и, по сравнению с увиденным, все вчерашнее показалось ерундой. На этот раз их собралось не меньше пятидесяти, правда, уже в сером; кругом полным-полно было всадников, во главе с кузеном Филиппом, — он сидел верхом почти на том же месте, что и вчера, смотрел вверх на бабушкины окна и опять не видел ни окон, ни чего-нибудь другого. Теперь у него появилась шляпа. Он тискал ее, прижимая к груди, и был небрит. Вчера он выглядел моложе, чем Ринго, потому что Ринго выглядит лет на десять старше меня, а сейчас, когда первые солнечные лучи золотили щетину на его лице, превращая ее в мягкий пушок, он выглядел даже моложе меня, но лицо у него было осунувшееся и усталое, словно он всю ночь не спал; было в его лице и еще что-то: словно он не только не спал эту ночь, но, видит бог, не будет спать и следующую, если это хоть как-то зависит от него.

— Прощайте, — сказал он. — Прощайте, — потом, круто повернув коня, пришпорил его и поднял над головою новую шляпу, как вчера поднимал саблю, после чего вся кавалькада двинулась через цветочные клумбы, лужайку и прочее назад, по дороге к воротам, а бабушка смотрела на них из окна в ночной рубашке и кричала куда громче, чем любой мужчина, кто бы он ни был и чем бы ни занимался:

— Клозет! Клозет! Эй, вы. Клозет!

Поэтому мы позавтракали рано. Бабушка послала Ринго, прямо как он был, в ночной сорочке, будить Лувинию и Люция. Люций оседлал мула еще до того, как Лувиния затопила печь. На этот раз бабушка не стала писать записки.

— Поезжай к развилке Толлэхетчи, — сказала она Люцию, — сиди там и жди его, сколько понадобится.