Константин Седых - Даурия

– За печку твоя законная спряталась. Иди поклонись, может, соизволит выйти.

Алешка что-то невнятно промычал себе под нос. А купец продолжал:

– Приголубили ее отец с матерью. Ее проучить надо было да к мужу отправить, а они ее прятать давай…

У Епифана лицо мгновенно покрылось красными пятнами, задергалось судорожно веко левого глаза. Но и на этот раз у него хватило выдержки. Не повышая голоса, но решительно оборвал он купца:

– Хватит, сват, понаветничал… А теперь слушай, что я тебе скажу. Хоть ты и почтенный человек, а дочь мою по-собачьи держишь. Нагайкой жеребят учат, а не бабу.

– А что же прикажешь делать, ежели баба от рук отбилася? – сердито засопел и заворочался на лавке купец. – На божницу, что ли, ее заместо иконы ставить?

– Ерунду, сват, говоришь. Ей у вас от баб житья нет, а ты не разобрался и на нее же понес. Не годится так порядочному человеку делать.

– Кому от кого житья в моем доме нет – про то я знаю. Не тебе меня учить. – Купец поднялся с лавки и властно скомандовал: – Дарья! Выходи, а не то силой выведем. Нам с тобой долго возиться некогда.

Его наглая самоуверенность вывела наконец Епифана из себя. Епифан рявкнул на него:

– Не покрикивай, сват, не покрикивай. Ты не дома!

Купец послал его к черту и, тяжело затопав ногами в черных бурках, пошел в запечье. Епифан решительно загородил ему дорогу. Купец закрутил бурой бородой, по-медвежьи зарычал и толкнул Епифана. Но Епифан даже не пошатнулся, хотя и был на целую голову ниже купца. Он поднес ему под нос свой увесистый кулак и спросил:

– Этого не нюхал, сват? Покомандуй еще, так я тебе покажу, где бог, а где порог… Садись лучше… – силой усадил он купца на лавку. – Сел? Вот и хорошо. А теперь слушай…

Купец рванулся с лавки, но Епифан положил ему на плечи свои ручищи и притворно-ласково попросил:

– Нет, ты уж посиди, сват, посиди!

Задыхаясь от бессильной злобы, напрасно купец пробовал сбросить со своих плеч Епифановы руки. Они давили его все крепче. Поняв, что ему не вырваться, купец начал ругаться и звать на помощь Алешку. Алешка вцепился в Епифана сзади и стал тянуть его за рубаху.

– Ах ты, гнида! – сказал Епифан и схватил Алешку правой рукой за шиворот. Легко, словно парнишку, усадил он его рядом с отцом. Потом пододвинул к себе ногой табурет, уселся и, глядя немигающими глазами в бороду купца, вымолвил:

– А теперь давай разговаривать.

Но купец попробовал пригрозить ему:

– Я тебя, сукиного сына, под суд упеку!..

В ответ Епифан сдавил ему плечи, будто клещами, и крикнул:

– Молчать у меня!..

Не на шутку перепуганный купец сразу присмирел. Но слишком стыдно было ему так скоро покориться Епифану. Поэтому время от времени он продолжал выкрикивать по его адресу всевозможную ругань, хотя и серьезно опасался, что разгневанный Епифан в любую минуту может стукнуть его головой об стенку. Но Епифан больше не горячился. Вволю дав купцу накричаться, он негромко, сильно растягивая каждое слово, заговорил:

– Атаманом ты меня не пугай. Не люблю я этого. Ты знаешь, какой у меня нрав?

Купец кисло рассмеялся:

– Самый распоганый твой нрав. Ты да Сенька Забережный – пара.

– Верно, не хвастаюсь своим нравом. И вот тебе мой сказ: то, что избил ты в кровь Дашутку, пусть оно будет впервые и последние… Нет, мордой ты не виляй, не крутись, а заруби себе это на носу. Иначе я себя не пожалею, а тебя с землей смешаю… Верка!.. Дай сюда Дашуткину кофточку, пусть поглядит мой зять, как его папаша с его женой обращается.

Верка живо шмыгнула в запечье и вернулась с кофточкой. Епифан взял ее и развернул перед Алешкой. Кофточка была порвана в двух местах. Неширокими ленточками запеклась на ее внутренней стороне кровь. Алешка насчитал шесть таких ленточек. Купец чувствовал себя очень скверно и на кофточку даже не поглядел. Он мучительно размышлял над выходом из своего незавидного положения. Ему было ясно, что Епифан кругом прав. Но одно дело было сознавать это, и совсем другое – помириться, признать свою глупую опрометчивость. Епифана он всегда считал гораздо глупее себя. А на поверку получилось, что Епифан оказался далеко не дураком. Держал он себя с достоинством и слов на ветер не бросал. А он, Сергей Ильич, этим похвастаться не мог. Разговаривать с Епифаном было ему противно. Но разговаривать было нужно. И не просто разговаривать, а признаться в своей неправоте, попросить прощения. Иначе нечего было и думать, что сегодняшняя встреча закончится тихо и мирно. И долго колебался купец, прежде чем поборол свое ущемленное самолюбие и заговорил обычным глуховатым и торопливым говорком.