Константин Седых - Даурия

– В кусты не спрячемся! – задорно крикнул Лукашка. – Я хоть сегодня готов Семенова бить. Мы с ним еще не встречались, но встретимся. Первый Аргунский полк его в три дня от Оловянной в Маньчжурию вытурил, а ежели мы пойдем, ему и в Маньчжурии тошно станет… Но теперь разговор не об этом. Ты лучше, Кушаверов, скажи, долго ли вы будете наших богатеев по головке гладить да за холуев ихних вступаться?

– Ты это о чем? – спросил Кушаверов.

– А ты не знаешь? У нас тут сегодня все заплоты семеновскими воззваниями залепили. А кто залепил? Да наши богачи, их рук это дело. Когда ехал, слышал, поди, как гулеванят они на радостях.

– Вон оно что! – свистнул Кушаверов. – Теперь понятно. А на кого вы думаете, кто мог сделать?

Тогда вмешался Тимофей Косых:

– Думаем мы на горлодеров с Царской улицы. А прямо на кого-нибудь показать не можем. Следов они не оставили.

– А вы поищите. Мы не можем арестовать кого попало, но виновных живо скрутим. Валандаться с такими гадами не будем.

– Арестуй Каргина да Чепалова – не ошибешься, точь-в-точь угодишь, – не унимался Лукашка.

– Да не ори ты. Только тебя и слышно, – обрушился на Лукашку Тимофей. – Никто с тобой не спорит. Чепалову и Каргину мы – кость в горле. Только не пойманы они, чтобы засадить их в холодную. Схвати их, да не докажи, что они виноваты, так нас завтра же всех разорвут. Раз проморгали мы, горячку пороть нечего. Это вперед нам наука, чтобы поумней были, поглазастей.

Только Тимофей закончил свою речь, как поднялся его брат Герасим и попросил слова.

– Давай, давай, – подбодрил его Кушаверов.

– Не согласен я с братом, – заявил Герасим и, показывая пальцем на Лукашку, добавил: – И с ним не согласен. По-моему, зря они на Каргина зубы точат. Богач Каргин, ничего не скажешь. Только он совсем из другого теста сделан, чем, к примеру сказать, Сергей Ильич. Этот, чтобы свои капиталы спасти, завтра же хоть китайцем сделается. А Каргин не такой. Семенова-то он, может быть, и ждет, но с чужеземцами родниться и не подумает.

– Ерунду, браток, говоришь, – перебил Герасима Кушаверов.

Герасим поклонился ему и сказал:

– Извини, ежели тебе не нравится, а только такова моя мнения: сужу я не по-ученому, а по‑своему.

На Герасима закричали, зашикали со всех сторон, и он поспешил присесть на лавку, нервно покусывая кончик уса. Когда шум несколько стих, начал говорить Балябин. Протирая полосатым платком запотевшие стекла очков, он сказал:

– Я не знаю вашего Каргина. Может быть, он и в самом деле неплохой человек и храбрый казак. Но ведь это не только богач, но еще и бывший поселковый атаман, которому не по душе советские порядки. Верно ведь, не по душе? – переспросил он присутствующих, и все подтвердили это – кто возгласом, кто кивком головы. – А раз так, – продолжал Балябин, – то этот человек будет рад Семенову настолько, что на первых порах не увидит, на чью мельницу льется семеновская вода. А когда разберется – родина уже будет потеряна. Да и что богатому родина? Рассуждают они не по-нашему. Они продадут свою душу кому угодно, чтобы спасти свои деньги. Боюсь, что в этом мы убедимся в самые ближайшие дни…

– Ясно, нам с богачами не по пути.

– Они золотом от самого сатаны откупятся, – раздались громкие возгласы, едва замолчал Балябин.

Следом за ним вторично потребовал слова Тимофей и сказал:

– Свернули мы, товарищи, в сторону. Не о том нужно толковать, плохой или хороший человек Каргин. Нас сегодня Советская власть спрашивает: готовы ли мы на фронт идти? Вот давайте и выскажемся об этом. Про себя я скажу, что готов в поход хоть сейчас. Если мы разобьем Семенова, то у всех врагов крепкую ступеньку из-под ног выбьем, да и здесь всех гадов заставим хвосты поджать. Давайте высказывайтесь, кто как решает.

– Повоевали, хватит, – раздался из кути угрюмый бас. – Меня теперь на войну никакими калачами не заманить.

Тимофей на мгновение опешил и повернулся туда, откуда раздался бас. Там сидел, прячась за висевшей на очепе зыбкой и теребя папаху, батареец Петр Волоков. Тимофей ожег его гневным взглядом:

– Ты что же, Петр, тоже полинял?

– Ничего не полинял, – закипятился Петр, – а только война мне вот где сидит, – показал он на пробитое шрапнелью плечо. – Я дома жить хочу, понимаешь? У меня все хозяйство распорушилось. Не впрягись я в него, как бык в ярмо, значит, детей по миру пущу.

– А дадут ли тебе, Волоков, хозяйничать, как тебе любо? – спросил Кушаверов.

– Кто же мне может не дать? Я никого не трогаю, не тронут и меня. А насчет иностранцев, так это еще бабушка надвое сказала: либо будут, либо нет.