Константин Седых - Даурия

Федот выплюнул изо рта кровавый вязкий ошметок, подошел к Роману, хрипло спросил:

– Ну как, Улыбин?

– Да ничего.

– Молодчага, молодчага! Поставим качелю – гулять пойдем. Пойдешь?

– Пойду, – охотно согласился Роман.

Уже козлы были поставлены и на них лежала суковатая толстая матка, сидя на которой верхом привязывал веревки для качелей босой Данилка Мирсанов, когда на площади появились подгулявшие низовские фронтовики. Были тут Гавриил Мурзин, Лукашка Ивачев и еще человек шесть. Сняв фуражки, почтительно поздоровались они со стариками, поздравили их с праздником.

– А христосоваться разучились? – насмешливо спросил их Никула.

– Вином от нас шибко пахнет, – пошутил Иван Гагарин.

– А мы не побрезгуем.

– Ну, когда так, давай похристосуемся, – подошел к нему Гагарин, снимая на ходу фуражку.

– А я против! – закричал Лукашка Ивачев. – Не хочу христосоваться – и баста! Зря ты, Гагарин, это делаешь. Не одобряю.

– Ты помолчи, помолчи, балаболка! – напустился на Лукашку Платон. – Ежели сам не хочешь, так другим не мешай.

– Нет такого запрету, чтобы молчать. Не командуй тут!

К Лукашке подошел Федот, положил ему руку на плечо:

– Ты в другом месте шеперься. Нечего над стариками выкомаривать тут.

Лукашка в ответ ухмыльнулся, потрогал на груди Федота один из крестов и спросил:

– Скоро ты эти царские жестянки снимешь?

– Не лапай грязными руками!

– А вот лапну. Возьму да оборву зараз…

– Как бы тебе голову не оборвали.

– Мне? Голову? Ах ты, старорежимная морда! – закипятился Лукашка и толкнул Федота в грудь. Федот, не говоря ни слова, слегка толкнул его в грудь. Лицо у Лукашки побелело, затряслись губы. Он выхватил из-за голенища короткий кинжал и кинулся с руганью на Федота. Но его успел ударить по руке Роман, и кинжал выпал. Роман наступил на него сапогом. Тогда Гавриил Мурзин замахнулся на него и закричал:

– Уйди, сопляк, с дороги, а то напополам перешибу! Твое дело сторона.

– Уйди, Ромка! – закричал от сторожки на сына Северьян.

Роман отошел. А Мурзин повернулся к Федоту:

– Ты что же, Федотка, перекрасился? По-другому теперь поешь? Смотри, не становись поперек дороги. Растопчем, как цыпленка.

– Кто же это такой храбрый? Не ты ли, колченогий?

– А хотя бы и я.

– Да я тебя одним пальцем в землю до ушей вобью.

Этого Мурзин не вынес. Он ударил Федота и заорал:

– Бей старорежимца!

Фронтовики только этого и ждали. Они окружили Федота, замахали кулаками. Сначала Федот смеялся и шутя отбивал сыпавшиеся со всех сторон удары. Но Лукашка изловчился и так цапнул его за кресты, что оторвал их вместе с добрым куском рубахи. Тогда Федот схватил его за шиворот. Плохо пришлось бы Лукашке, если бы не вцепились в Федота, не повисли на нем прибежавшие на шум Тимофей и Симон Колесников. Тяжело дыша, долго таскал он их на себе, как кабан вцепившихся в него собак, но осилить не мог. Мешала зашибленная рука.

– Перестань, Федот, перестань, – уговаривал его Тимофей. – Разве не видишь, что они с перепоя.

– Нет, пусти! Передавлю я их всех. За что они меня старорежимцем зовут?

– Спьяна. Какой ты, к черту, старорежимец? Успокойся давай. Мы старорежимцев вместе с тобой бить будем.

– Вот за это люблю… – повеселел Федот. – Спасибо тебе, Тимошка. А кресты мне в таком разе не помеха.

– Верю, Федот, верю.

– А раз веришь, пойдем выпьем.

Старики, посмеиваясь, наблюдали за ссорой фронтовиков. Многие из них в душе были недовольны вмешательством Тимофея. Им хотелось, чтобы Федот проучил «краснопузых», как окрестили они фронтовиков, более основательно. Об этом думали Платон и Епифан Козулин у сторожки, Елисей Каргин, наблюдавший за дракой из окна своего дома, и многие другие. Только Северьян да Семен Забережный были рады появлению Тимофея. Северьян не одобрял поведения фронтовиков и сочувствовал Федоту, но он терпеть не мог драк. А Семен Забережный жалел, что фронтовики умеют пить, да не умеют себя сдерживать. Он сочувствовал им и охотно разговаривал с ними, все стараясь понять, каких перемен нужно ждать теперь в жизни.

Тимофей и Семен увели фронтовиков по домам. Федот пошел надеть другую рубаху. Старики, решив, что смотреть больше не на что, также стали расходиться. У качелей остались только парни и девки.

А поздно вечером, когда Тимофей вернулся с игрища и лег спать, его разбудил перепуганный Платон:

– Беда, паря Тимофей, – сказал он, как только вышел к нему Тимофей на крыльцо.