Редьярд Киплинг - Сталки и компания

– Похоже, – начал он, тщательно артикулируя слова, – похоже, что среди вас возникло некое беспокойство по поводу тех действий, которые мы можем предпринять в свете открывшихся нам... э... непотребных деяний. Если вас это успокоит, то сообщу, что мы решили... ради чести школы, как вы понимаете... не разглашать эти... э-э... непотребности, вот так.

Он повернулся и, словно витая в другом мире, зашагал гордо к себе в комнату, где Сталки и Мактурк, положив головы на стол, вытирали слезы на глазах, не в силах двинуться от изнеможения.

Контрольная по латинской прозе прошла с успехом, который превзошел все их самые дикие мечты. Сталки и Мактурк были от нее освобождены (они занимались дополнительно с ректором), но Жук писал ее с большим энтузиазмом.

– Это, я полагаю, побочный продукт вашей деятельности, – сказал Кинг, разбирая бумаги. – Последняя демонстрация перед тем, как устремиться в более высокие сферы? Последняя атака на классиков? Кажется, вы уже смущены.

Жук, нахмурив брови, смотрел на напечатанный текст.

– Не понимаю, где здесь начало, а где конец, – пробормотал он. – Что это значит?

– Нет, нет! – воскликнул Кинг с кокетством ученого. – Я думаю, что это вы должны объяснить нам смысл этого. Это контрольная, дорогой Жук, а не конкурс по угадыванию. Видите, у ваших товарищей не возникло сложностей...

Талки встал со своего места и положил контрольную на стол. Кинг заглянул в нее, прочитал и стал бледно-зеленым.

«Это работа Сталки, – подумал Жук. – Интересно, как Кинг вывернется».

– Кажется, – начал Кинг, запинаясь, – что определенная, очень небольшая доля истины есть в замечании Жука. Я... э-э... склонен считать, что у нашего бесценного Ранделла перебои с дисциплиной... если вам, конечно, известно о существовании такого слова. Жук, вы претендуете на звание редактора. Может, вы расскажете классу о печатных формах?

– Что вы, сэр! Какие формы? Я вообще не вижу ни одного глагола в этом предложении, а ода... ода стала совершенно другой.

– Я собирался сказать, прежде чем вы взяли на себя обязанности критика, что этот случай мог приключиться во время набора и что типограф мог забыть это по своему легкомыслию. Нет... – он держал лист в вытянутой руке, – Ранделл не очень большой специалист по Цицерону и Горацию.

– Довольно некрасиво с его стороны валить все на Ранделла, – шепнул Жук своему соседу. – Кинг наверняка был сильно под мухой, когда все это писал.

– Но мы можем исправить ошибку под мою диктовку.

– Нет, сэр, – крик вырвался сразу из дюжины глоток. – Это сократит время экзамена. А полагается только два часа, сэр. Это нечестно. Это письменный экзамен. Как нам будут его оценивать тогда? Это все вина Ранделла. Во всяком случае, мы не виноваты. Контрольная – есть контрольная... – и так далее.

Естественно, мистер Кинг решил, что это попытка подорвать его авторитет, и, вместо того чтобы немедленно начать диктовку, разразился лекцией о том, какой дух должен царить на экзаменах. Когда страсти улеглись, Жук раздул их заново.

– А? Что? Что это вы сказали Маклагану?

– Я сказал только, что бумаги должны соответствовать тем, которые были розданы раньше.

– Правильно! Правильно! – донеслось с задней скамейки.

Мистер Кинг поинтересовался, не хочет ли Жук персонально следить за соблюдением традиций в школе. Его стремление выяснить это съело еще пятнадцать минут, во время которых старосты откровенно скучали.

– Вот славно провели время, – говорил потом Жук в пятой комнате. – Он нес какую-то чепуху, а я все время подначивал его, а потом он продиктовал практически половину истории про Долабеллу.

– Бедняга Долабелла! Отныне он мой друг. Ну? – сказал задумчиво Сталки.

– Потом нам пришлось спрашивать, как пишется каждое слово по буквам и он продолжал болтать. Он отругал меня, Маклагана (Мак тоже здорово подыгрывал), Ранделла и «воплощенное невежество неучей, вышедших из среднего класса», «стремление лишь получить хорошую отметку» и все прочее. Это можно было назвать финальным представлением... последней атакой... побочным продуктом.

– Но, конечно же, он был косой, когда писал задание. Надеюсь, ты это объяснил? – спросил Сталки.

– Да, конечно. Я сказал об этом Талки. Я сказал ему, что безнравственный староста и пьяный преподаватель – это вполне логично. Талки чуть не заплакал. Он очень нас стесняется после той истории с Мэри.

Талки так и стеснялся их до самого последнего момента, до выплаты проездных денег, когда мальчишки рассаживались по коляскам, отвозившим их на станцию. Затем троица вежливо попросила его задержаться.