Генри Джеймс - Вашингтонская площадь

— Прости меня.

— Ты испытываешь мое терпение, — продолжал доктор, — а я, если хочешь знать, человек недобрый. Со стороны можно подумать, что я бесстрастен; но на самом деле душа моя кипит. И уверяло тебя, я умею быть жестоким.

Кэтрин не понимала, для чего отец говорит ей все это. Или он что-то задумал и специально завел ее сюда? Что же он мог задумать? Решил запугать ее? Заставить отречься от Мориса, воспользовавшись ее страхом? Запугать… чем? Природа здесь унылая и некрасивая, но что может ей сделать природа? Сам доктор находился в опасном состоянии крайнего возбуждения, соединенного с внешним спокойствием, но Кэтрин едва ли заподозрила, что он задумал сомкнуть руки — чистые, красивые, гибкие руки опытного врача — на ее горле. Тем не менее она слегка попятилась.

— Я знаю, что ты умеешь быть каким захочешь, — сказала Кэтрин. В своем простодушии она действительно верила в это.

— Я очень недоволен, — повторил доктор, на этот раз резче.

— Что это на тебя нашло, отец?

— На меня вовсе не нашло. Эти шесть месяцев гнев постоянно переполнял меня. Здесь просто место подходящее, чтобы его излить. Здесь тихо, и мы одни.

— Да, тут тихо, — неуверенно повторила Кэтрин, оглядываясь кругом. — Не вернуться ли нам к экипажу?

— Попозже. Значит, все это время ты даже и не думала менять свои планы?

— Я бы переменила их, если б могла, отец. Но я не могу.

Доктор тоже огляделся кругом.

— Если бы тебя бросили в таком месте умирать с голоду — как бы это тебе понравилось?

— Зачем ты это говоришь? — вскричала девушка.

— Такова будет твоя судьба — именно так он тебя бросит.

Значит, отец не посягнет на нее; но он посягнул на Мориса. Холодная рука страха отпустила — сердце девушки снова забилось.

— Это неправда, отец! — вырвалось у нее. — Напрасно ты так говоришь это неправда, и ты не должен так говорить!

Он медленно покачал головой.

— Да, я говорю напрасно, потому что ты все равно мне не поверишь. Но это правда. Вернемся к экипажу.

Он зашагал прочь; Кэтрин последовала за ним. Доктор шел быстро, и Кэтрин отстала. Но время от времени он останавливался и, не оборачиваясь, ждал, чтобы она догнала его. Кэтрин едва поспевала, сердце ее колотилось от волнения: ведь она впервые в жизни гневно возразила отцу. Темнело очень быстро, и в конце концов она потеряла его из виду, но продолжала идти вперед, и скоро изгиб лощины вывел ее на дорогу; Кэтрин увидела ожидавший ее экипаж. Отец сурово молчал, сидя на своем месте, и она так же молча села подле него.

Оглядываясь потом на события тех дней, Кэтрин вспоминала, что после этой сцены они с отцом долго не разговаривали. Сцена вышла очень странная, но на ее любовь к отцу она не повлияла — может быть, только на время. Ведь, в сущности, он и должен был иногда выговаривать дочери, и это была единственная сцена за целых шесть месяцев. Самым странным казалось ей то, что он назвал себя недобрым человеком. Кэтрин не знала, как это понимать. Слова отца отнюдь не убедили девушку, и воспользоваться его заявлением, чтобы оправдать свое упрямство, она не могла. Даже когда Кэтрин сердилась на отца, мысль о том, что он оказался хуже, чем она думала, не доставляла девушке ни малейшего удовлетворения. Признание отца объяснялось, очевидно, недоступной ей тонкостью его ума — слушая мудрецов, никогда не знаешь, как их понимать. Что же касается жестокости, то для мужчины это, разумеется, достоинство.

Без всяких сцен прошли и следующие шесть месяцев — шесть месяцев, в течение которых Кэтрин безропотно принимала нежелание отца возвращаться домой. Но по истечении этого срока он снова заговорил с ней; это случилось в ливерпульской гостинице, вечером, под самый конец их путешествия, накануне отплытия в Нью-Йорк. Они поужинали в просторном номере, сумрачном и затхлом; слуга уже убрал посуду и скатерть, доктор медленно расхаживал по комнате. Наконец Кэтрин взяла свечу, собираясь идти спать, но отец остановил ее.

— Что ты намерена делать по возвращении домой? — спросил он, глядя, как она стоит у двери со свечой в руке.

— Ты имеешь в виду — мы с мистером Таунзендом?

— Да, вы с мистером Таунзендом.

— Мы, наверно, поженимся.

Доктор прошелся по комнате; Кэтрин молчала, ожидая.

— Он по-прежнему пишет к тебе?

— Да, дважды в месяц, — последовал незамедлительный ответ.

— И каждый раз о венчании?

— О да! То есть я хотела сказать… он пишет и о других вещах, но всегда и об этом тоже.

— Рад слышать, что он разнообразит темы своих писем. Иначе их, вероятно, было бы скучно читать.