Генри Джеймс - Вашингтонская площадь

— Если он не завещает деньги Кэтрин, то, уж конечно, не откажет их и мне, — говорила она.

В течение первых шести месяцев за границей доктор ни разу не заговорил с дочерью о предмете их разногласий, — таков был его план, да к тому же мысли его были заняты другим. Бесполезно было бы пытаться понять чувства Кэтрин, не задавая ей прямых вопросов: ее манер, которые и в привычной обстановке родного дома не отличались выразительностью, не оживили ни горные пейзажи Швейцарии, ни итальянские памятники старины. Спутница она была благоразумная и послушная — на прогулках хранила почтительное молчание, никогда не жаловалась на усталость, всегда с готовностью продолжала путь в назначенное отцом время, не позволяла себе глупых замечаний и не предавалась чрезмерным восторгам. "Ума в ней ровно столько, сколько в узле с платками и шалями", — говорил себе доктор; главное преимущество Кэтрин перед платками и шалями заключалось в том, что если узел временами терялся или вываливался из коляски, то девушка всегда была на месте и сидела прочно и надежно. Впрочем, отец не находил в поведении дочери ничего неожиданного и не спешил объяснить узость ее интересов расстроенными чувствами; она не выказывала ни малейших признаков страданий, и за долгие месяцы заграничной жизни доктор ни разу не слышал, чтобы его дочь вздохнула. Он полагал, что она переписывается с Морисом Таунзендом, но держал свое мнение при себе: письма молодого человека ни разу не попались доктору на глаза, а корреспонденцию девушки всегда отправлял посыльный. Возлюбленный писал ей весьма регулярно, но свои эпистолы вкладывал в послания миссис Пенимен, так что, подавая Кэтрин пакет, надписанный рукой сестры, доктор каждый раз становился невольным пособником любви, которую осуждал. Кэтрин думала об этом; еще полгода назад она сочла бы своим долгом предупредить отца, но сейчас полагала, что делать это не обязана. Сердце девушки хранило след раны, нанесенной отцом, когда она заговорила с ним, как ей подсказывала совесть; теперь она уже не станет так говорить с ним, хотя и постарается как можно меньше огорчать его. Письма возлюбленного она читала тайком.

Однажды на исходе лета путешественники очутились в пустынной альпийской долине. Они долго поднимались на перевал — шли пешком и намного обогнали свой экипаж. Доктор заметил тропу в боковой лощине, которая, по его верному расчету, могла намного сократить подъем. Они пустились этой извилистой тропой и в конце концов сбились с пути; лощина оказалась густо заросшей и усеянной камнями; прогулка превратилась в трудный переход. Впрочем, оба они были отважными ходоками, и приключение не раздосадовало их. Время от времени они останавливались, чтобы Кэтрин могла отдохнуть. Она присаживалась на какой-нибудь валун, глядела на суровые скалы, на закатное небо. День клонился к вечеру; дело было в конце августа, подступала ночная тьма, и уже стало прохладно — они достигли значительной высоты. Западная часть небосклона полыхала холодным красным заревом, придававшим склонам лощины еще более дикий и сумрачный вид. В одну из таких передышек отец оставил Кэтрин и, отойдя, поднялся повыше, чтобы оглядеться. Кэтрин потеряла его из виду; она одиноко сидела в тишине, нарушаемой лишь журчанием горного ручья где-то неподалеку. Кэтрин думала о Морисе Таунзенде — из этой пустынной, безлюдной лощины он казался бесконечно далеким. Отца долго не было; она забеспокоилась. Наконец он появился и стал приближаться к ней в прозрачных сумерках; Кэтрин поднялась, собираясь снова пуститься в путь. Однако отец не показал жестом, куда идти, а направился прямо к Кэтрин, словно хотел ей что-то сказать; он подошел вплотную и устремил на нее взгляд, в котором еще горели отблески снежных вершин. И вдруг, не повышая голоса, задал неожиданный вопрос:

— Ты отказалась от него?

Да, вопрос был неожиданный; и все же Кэтрин, в сущности, была к нему готова.

— Нет, отец! — ответила она.

Некоторое время доктор молча смотрел на нее.

— Он к тебе пишет?

— Да… дважды в месяц.

Доктор поглядел по сторонам, покрутил тростью. Затем так же негромко сказал:

— Я очень недоволен.

Кэтрин не понимала его намерений; может быть, отец хотел испугать ее? Место было подходящее: в этом диком и сумрачном логе, полном вечерней полутьмы, Кэтрин остро ощущала свое одиночество. Бросив взгляд кругом, она похолодела; ужас объял ее душу. Она не нашла, что ответить, и смущенно прошептала: