Берта Зуттнер - Долой оружие!

Ближайшие подробности о смерти Арно не дошли до меня в то время. Графа Доцки нашли мертвым, признали и погребли — вот все, что мне сообщили. Его последняя мысль была, конечно, обо мне и нашем малютке, а последним утешением явилось сознание: «Я исполнил свой долг и даже более того: я добровольно пошел умирать за отечество».

— Мы разбиты, — мрачно повторил мой отец, опускаясь на садовую скамью возле меня.

— Значит, все тяжкие жертвы были напрасны, — прибавила я, вздыхая.

— Жертвам этой войны можно позавидовать: они не видят нашего унижения. Но мы опять ополчимся, хотя теперь, как говорят, дело клонится к заключению мира.

— Ах, дай-то Бог, — перебила я. — Для меня, несчастной, конечно, уж поздно… но зато уцелеют тысячи других.

— Ты вечно думаешь о себе и об отдельных личностях; между тем, здесь идет вопрос о нашей родине.

— Да разве она не состоит из отдельных людей?

— Дитя мое, империя, государство живет более продолжительной жизнью, чем индивидуумы; исчезают поколения за поколением, а оно развивается дальше: приобретает славу, величие, могущество, или же клонится к упадку и гибнет, если допустит другия государства одолеть себя. Поэтому, важнее и выше всего, к чему должен стремиться каждый отдельный человек, за что он должен быть готов во всякое время сложить свою голову, — именно существование, величие и благоденствие государства.

Эти слова я старательно запечатлела в своей памяти, чтобы в тот же день занести в свой дневник. По-моему, они в сжатой и сильной форме выражали то, что я почерпнула в годы ученья из исторических книг, но что в последнее время — с выступления Арно в поход — было вытеснено из моего сознания пересилившим все отвлеченные идеи чувством страха и жалости. Мне хотелось снова уцепиться, как можно крепче, за старые устои, чтобы почерпнуть утешение и безропотную покорность в той мысли, что мой ненаглядный муж пал в войне за великое дело, что мое горе сливалось воедино с этой высокой целью. Добрая тетя Мари утешала опять-таки на свой лад. — Не плачь, милое дитя, — говорила она обыкновенно, заставая меня в слезах. — Не будь так себялюбива, не убивайся о смерти того, кто наслаждается теперь вечным блаженством. Он на небесах и благословляет тебя оттуда. Ты и не заметишь, как промелькнуть каких-нибудь несколько лет земной жизни, после чего вы опять будение вместе, и Арно встретит тебя в полном блеске славы. Для людей, павших на поле брани, уготованы лучшие небесные селения… Блаженны те, кого призовет Господь во время исполнения священного долга. Пострадавший воин стоит ближе всего к мученику за веру Христову по своей заслуге.

— Значит, мне нужно радоваться, что мой Арно…

— Радоваться… нет. Так много нельзя от тебя требовать. Но ты должна с покорностью Провидению переносить свое горе. Это испытание, ниспосланное тебе от Бога, чтобы просветить и укрепить в вере для твоего же блага.

— Следовательно, ради того, чтоб просветить меня, Арно был обречен…

— Не ради этого, конечно. Но кто может уразуметь неисповедимые пути Провидения? Я, по крайней мере, не берусь за это.

Доводы тети Мари постоянно вызывали меня на возражения, однако в глубине души мне было отрадно верить, что мой дорогой усопший получил награду в горнем мире за свое самопожертвование и что его память на земле окружена лучезарным ореолом геройской доблести. С каким торжественным, хотя и грустным чувством присутствовала я на печальной церемонии, происходившей за день до нашего отъезда из Вены в соборе св. Стефана. Служили панихиду по нашим воинам, павшим на полях Италии. Посреди церкви воздвигли высокий катафалк, окруженный сотнями зажженных восковых свеч, украшенный военными эмблемами: знаменами и оружием. Стройно раздавались с хор трогательные звуки реквиема, превосходно исполняемого капеллой, а присутствующие — по большей части женщины в глубоком трауре — почти все громко рыдали. И каждая из нас оплакивала не только свою потерю, своего покойника, но и всех прочих, кого постигла та же участь. Ведь все они вместе — бедные, храбрые собратья по оружию — отдали за нас, т. е. за честь своей нации, свою молодую цветущую жизнь. На торжественную панихиду собрались все остававшиеся в Вене военные: генералы, офицеры; в глубине собора стояли выстроенные части войск, и все эти люди были готовы последовать за своими павшими товарищами без колебания, без ропота и боязни… С облаками фимиама, под звон колоколов и звуки органа, возносилась к небу общая молитва, как богоугодная жертва, орошенная слезами глубокой скорби, и, конечно, она достигла престола Всевышнего, а Небесный Отец в своей благости отпустил земные прегрешения тем, ради которых был воздвигнут этот катафалк.